— Ты послала меня в школу в тот день, но я не пошел. Я побежал на болото. Дед все еще лежал там. Вороны уже успели подсуетиться, и когда я пришел, у него уже не было глаз.

Симон покачнулся на стуле. В лунном свете его лицо было совершенно белым. Лив испугалась, что он сейчас потеряет сознание. Обошла стол и помогла подняться, отвела в гостиную и уложила на диван. Присела на пол рядом и гладила его по щекам, борясь с подступающей тошнотой. Она больше не хотела ничего слышать.

— Тебе нужно отдохнуть.

Но он продолжал. Теперь его было не остановить.

— Я не знаю, почему я это сделал, знаю только, что у меня не было выбора.

Он сжал ее запястье и притянул к себе. Глаза были дикие. Как у Видара.

— Дед хотел, чтобы я стал таким, как ты. Но это невозможно. Я никогда не буду таким, как ты.

Она прижалась головой к его груди, в которой мощно билось сердце. Ее мальчик. Что-то пряталось внутри него, она всегда это чувствовала. Что-то дикое вселилось в него. Все эти годы пряталось, а теперь вылезло наружу.

В комнате стало светлее. Скоро наступит день, и им уже не спрятаться от правды.

— Это моя вина, что Йонни задержали, мама.

— Вовсе нет. Полиция виновата. Они не разобрались.

— Нет, моя. Это я его подставил.

— Что ты имеешь в виду?

— На следующее утро я сделал вид, что иду в школу, но вместо этого пошел к дому вдовы Юханссон. Спрятался в кустах и ждал, пока Йонни уедет на лесопилку. Потом сбегал домой за ружьем и спрятал у него в подвале. Дверь была не заперта. Я тщательно стер отпечатки пальцев, а рядом положил гильзы. Дед ружье не регистрировал, так что по нему меня нельзя было вычислить. Оно вполне могло принадлежать вдове Юханссон. Или Йонни.

Кончиками пальцев она ощущала, что его кожа горит. Ей хотелось, чтобы он замолчал. Ей не хотелось слушать. Его признание причиняло боль им обоим.

— Ты помнишь, в прошлое Рождество ограбили нашу школу?

Она кивнула.

— Воры оставили окурки. На окурках было их ДНК, так полиция их и вычислила. Вспомнив эту историю, я взял пару окурков из пепельницы у Йонни и положил в пакетик. Нашел запасной ключ от квадроцикла и перевез тело деда. Хотел отвезти его подальше, может, в карьер, но испугался, что кто-нибудь меня увидит. И тогда я сбросил его в колодец в соседней деревне. А вокруг раскидал окурки Йонни. Вот так я его подставил.

Это было невыносимо. Лив поднялась и едва успела добежать до ванной, где ее стошнило в ржавую раковину. Выпрямившись, она посмотрела на свое отражение в разбитом зеркале. Собственное лицо казалось чужим. Вернулась в гостиную, Симон лежал с закрытыми глазами.

Она сидела в кресле рядом со спящим сыном и ждала, пока солнце зальет двор. Потом пошла варить кофе, но не могла заставить себя сделать ни глотка. Видар перестал мерещиться ей во всех углах. Его голос больше не звучал в голове. Она наконец смирилась с фактом его смерти.

Посидев еще немного, отнесла сумки в машину. Во дворе вылезла мать-и-мачеха, первые цветы после зимы. В гараже она нашла красную канистру с бензином. Окинула взглядом старый дом. Легко было представить, как сухие доски трещат в пламени, как дом превращается в угли. Взялась за канистру обеими руками и понесла к дому. Глянула через окно на спящего сына. Всю его короткую жизнь она гадала, что с ним не так. Врачи заверяли ее, что он совершенно здоровый ребенок, и правда, он рос и развивался, ничем не отличаясь от других детей. С ним было что-то не так, но невооруженным взглядом это было не видно.

Она открутила крышку от канистры и поморщилась от резкого запаха. В голове шумело, трудно было собраться с мыслями. Она хотела сжечь дом и отвезти сына в безопасное место. Взять вину на себя и заодно подтвердить подозрения соседей. На фото была ее куртка. Она была не способна освободиться от власти Видара, а Симон всего лишь ребенок.

Лив подставила лицо к солнцу. Перед глазами стоял Симон, каким он был в детстве — с круглыми щечками и заливистым смехом. Это ее вина. Это она всегда была неудачницей. Это она превратила жизнь Симона в кошмар, это она отняла у него радостный смех.

Постепенно мысли начали проясняться. Огонь ничего не решит. Как и ложь. Ложь означает новую тюрьму. Если она возьмет на себя вину Симона, сын никогда не станет свободным. Ложь будет преследовать его всю жизнь. И с годами груз вины будет все тяжелее, пока не станет невыносимым. Так всегда бывает с ужасными секретами, она знала это по собственному опыту. Секреты, как и ложь, медленно уничтожают тебя изнутри, оставляя от твоего «я» только пыль. Единственное, что спасет его, — это правда. Сын не сможет продолжать жить, не искупив вину за свое преступление. У него не будет ни единого шанса стать человеком.

Под крики птиц она вернулась в дом. Симон по-прежнему спал в гостиной. Она набрала номер и, прижав телефон к губам, прошептала:

— Приезжай немедленно. Нам нужна помощь.

Хассан приехал только через час. Вид полицейской машины у дома был столь же нереальным, как в то утро, когда он приехал сообщить о том, что Видара нашли. Лив дождалась, пока он подойдет к крыльцу, и пошла будить Симона. Провела кончиком большого пальца по векам, они задрожали, и Симон проснулся.

— Хассан тут.

Симон подскочил.

— Зачем?

— Пора рассказать правду.

Она ждала, что сын придет в ярость и попытается убежать. Но он крепко сжал ее в объятиях, как не делал с самого детства. Он весь дрожал от страха.

Хассан позвал их за дверью. Ему открыл Симон. Вышел на крыльцо и протянул руки, сведенные в запястьях.

— Это я вам нужен.

Полицейский участок выглядел точно так же, как много лет назад, когда она с крохотным Симоном на руках поднялась на крыльцо. Стояла, опустив голову и положив руки на теплый кирпич. На воздух она вышла, потому что ей стало плохо в помещении. Вдоль стены росла мать-и-мачеха, как и дома. Никаких черных мешков, никаких мертвых оленей.

— Ты правильно сделала, что позвонила.

Рука Хассана легла ей на спину. Лив не слышала, как он подошел. Хассан погладил ее по спине. Колени у нее дрожали, она с трудом держалась на ногах.

— Это я должна сесть…

— Почему ты так говоришь?

— Я не смогла его защитить, не смогла дать ему будущее. Я позволила ему вырасти в Одес-марке с Видаром, хотя знала, что такая жизнь делает с человеком.

— Ты не могла знать, что все так закончится.

Он взял ее под руку, помог вернуться в участок. Лив машинально оглянулась на парковку. Хотелось убедиться: Видар не ждет их в машине, чтобы увезти обратно в Одесмарк.

Хассан бережно усадил ее на стул в коридоре.

— Пожалуйста, не оставляй меня одну!

— Я тебя не оставлю. Только схожу за кофе, — улыбнулся он.

Свет резал глаза. На других полицейских она не отваживалась смотреть. Хассан сунул ей в руку бумажный стаканчик с кофе и попытался отвлечь от грустных мыслей болтовней. Симон за дверью делал признание. В коридор он вышел в наручниках. Его должны были отвезти в тюрьму, в камеру предварительного задержания.

Когда она подошла к сыну, чтобы попрощаться, на лице у него читалось облегчение. Он не плакал, только она. Лив обняла его за шею, и он прижался щекой к ее щеке, скованные руки не позволили ему ответить на объятье.

Лето было в разгаре. В воздухе пахло согретым солнцем лесом. Лив ждала на крыльце с ключами в руках. Солнце обжигало кожу, алчные до крови слепни роились вокруг, но ей не хотелось возвращаться в пустой дом. Ни минуты больше она не проведет там. Тишина внутри душила. Она все время ловила себя на том, что слышит стук прыгалки Симона об пол или шаркающие старческие шаги на лестнице. То, что один был мертв, а другой сидит за решеткой, не имело никакого значения. Они продолжали жить в этих стенах, заставляя ее страдать.

Она рассказала об этом Симону по телефону.

— Я по-прежнему слышу звук твоей скакалки по утрам.

— Мам, продай развалюху, — сказал он.

— Продам.

— Теперь ты сама сидишь за рулем, в машине. Не забывай.

Там, откуда он звонил, было очень шумно. Она слышала на заднем плане смех и голоса. Было такое чувство, что он уже переехал в город и ждет, когда она к нему присоединится. Город, где никто их не знает.

Йонни просил ее уехать с ним. Вскоре после того, как его выпустили, он появился у нее на пороге. Она думала, что Йонни будет злиться на нее за то, что сделал Симон, но он сжал ее в объятиях и сказал, что хочет забрать с собой. Подальше от всех этих неприятных воспоминаний. И она уже почти согласилась поехать с ним, хотя и знала, что ему нельзя доверять. В самом деле, такое простое решение — сесть на пассажирское сиденье и позволить кому-то везти тебя в неизвестном направлении. Но Лив знала, что так будет неправильно. Так она себе не поможет. Если она хочет выбраться отсюда, она должна все сделать сама.

Наконец облако пыли вздыбилось между соснами, и вскоре на дороге показалась машина. Лиам был в темных солнечных очках. Девочка сидела на заднем сиденье. Оба заулыбались и замахали ей. Поднявшись на онемевших ногах, она пошла им навстречу. Губы девочки перемазаны шоколадным мороженым. В руках у нее была папка с разноцветной палитрой — пробники для подбора краски.

Лиам поднял очки на лоб. Усталые глаза радостно заблестели, когда она протянула ему ключи.

— Все-равно это неправильно, — выдохнул он. — Что?

— Что ты отказываешься от денег.