Когда ум, прошедши через все здешнее и восшедши естественным образом горе, радостно молчит, тогда именно время наслаждаться премирным и невыразимым, время осияния и мысленного света, единения ума и созерцания простоты, безграничности, беспредельности, пресветлого познания и, вкратце сказать, — время восприятия и усвоения духовной мудрости, посредством которой ум усовершается в отрешении от всего и в молчании, почувствовав среди исступления невыразимый восторг.

Когда душа замечает, что она «упивается» чувством истины, как бы «преисполненною чашею»[1544] благодати, и становится вне себя, тогда, очевидно, бывает «время молчания»[1545].

Когда расположение внутреннего человека хочет восклицать: «Господи, как умножились гонители мои! Многие восстают на меня»[1546], — тогда «время говорить»[1547], говорить же как прилично, не пустое[1548], но против врагов целесообразное и подходящее как должно.

Когда «свет лица Господня»[1549] явится над душою так, что она вследствие этого станет украшаться, просвещаться и излияние божественного веселия устремится на нее, тогда, разумеется, «время молчания»[1550].

Когда она увидит «восстающих» на нее «неправедных свидетелей»[1551], допрашивающих ее о том, чего она не знает, и смущающих ее, тогда, действительно, «время говорить"[1552] и даже возражать.

Во всем сущем и умосозерцаемом самая верховная и, так сказать, самая высокая или даже наивысшая красота, а также и благо есть Бог. Во всем же видимом человек есть лучшее [создание], по самой природе отстоящее [от тварей] на громадный промежуток, и, без всякого сомнения, он несравненно превосходнее [их], а по благодати он, действительно, превосходит даже ангелов. Именно, созерцательный ум среди очень многого, находящегося между Богом и людьми, приближаясь к тому, что превыше мысли, становится исступленным, когда он еще не испытал в изобилии просветительной благодати. Вкусив же ее деятельною духовною силою в сердце, — я мог бы, пожалуй, сказать, — он восходит к самой высокой красоте и благу, то есть к Богу, входит в Него по более божественному дару и единовидно смотрит и изумляется, водворяясь в молчании в глубине, превышающей разум. И это, действительно, и есть — как, может быть, кто и назовет — залог первого празднования субботы[1553], образом которого служит покой Божий от творения существ[1554]. Другим же, большим и несколько иного рода, празднованием покоя, неложным примером которого служит остающееся «субботство для народа Божьего»[1555], явно наслаждается тот, кто обратится к самому себе от Бога и по-знает себя самого как образ по первообразу и вообще, каково посредствующее между Богом и людьми, когда он проникает соответствующим образом не только в то, что выше ума и помышления, в удивительном изумлении, но и наполняется радостью, недоступною для выражения, и духовным восторгом, действительно восхищаясь в молчании богозрительными осияниями и божественными действиями, над ним и сверх его самого, и соединяясь во Христе Иисусе с этою Единицею божественной и сверхъестественной божественности.