— Ты, верно, дочь просватанную привезла благословляться к Батюшке?

Всех по очереди Батюшка благословил и ушел к себе в келлию. Вышел келейник и просил всех прийти в шесть часов вечера:

— Батюшка пойдет гулять.

В шесть часов мы все снова пришли. Батюшка вышел, посмотрел на всех, подошел ко мне, взял меня за руку и повел к солдату (жандарму). Захватив его руку вместе с моей, так и повел нас к двери и дальше по дороге по лесу. Вся толпа шла за нами. Так мы гуляли минут 10-20. Солдат, бедный, смущался, краснел, а мне идти было довольно неудобно. Когда пришли обратно, в келлии уже стоял стол под образами, чашки с чаем и пряники и конфеты в бумажках. Отец Нектарий посадил меня и солдата в передний угол под образа, а келейнику велел завести граммофон (какие-то духовные песнопения — не помню что). Я чувствовала себя неловко, как-то странно все казалось. Старец взял со стола семь пряников (белые с розовым пояском; такие продавались по деревням в России) и передал их моей матери со словами:

— Отвези их больной дочери, пусть каждый день съедает по одному и почаще причащается. Будет здорова. Поедете в Петербург — привези ее сюда поговеть.

С этими словами он от нас ушел, и мы все поднялись и ушли. А из толпы многие меня и маму поздравляли, говоря:

— Батюшка-то твою дочь повенчал, увидишь, нынче замуж пойдет.

Так оно и вышло!

По приезде домой в имение мы узнали, что в наше отсутствие сестра была все время здорова. Она приняла пряники с верой (их было семь). После седьмого она причастилась. Больше до самой смерти прежние припадки никогда не повторялись. Она смогла закончить консерваторию и после революции преподавать пение.

Осенью того же года мы уже втроем, мать, сестра и я, поехали на зиму в Петроград и по дороге, как велел старец Нектарий, заехали в Оптину. Отдохнувши с дороги, мама повела сестру в Скит к о. Нектарию, я же пошла бродить вокруг монастыря и узнать, принимает ли о. Анатолий, так как нам сказали, что он все еще болен и не выходит к народу. Когда я подошла к келлии Батюшки, я увидела в приемной уже несколько человек — сидят, ждут. Все, конечно, местные крестьяне.

— Это будет первый выход Старца после болезни, — сказал келейник.

Я взошла и села в приемной, а в душе думаю:

— Как хорошо, что я одна попаду к Старцу, без мамы. Старец, конечно, меня благословит идти на войну, когда я попрошу его, а мама поневоле отпустит меня.

Вижу, дверь из келлии в приемную открывается, и выходит маленький старичок-монах в подряснике и широком кожаном поясе, и прямо направляется ко мне со словами: