893 Сатори соответствует в христианской области переживания религиозной трансформации. Поскольку существуют разные степени и виды такого опыта, будет, пожалуй, полезно определить более точно категорию, которая наиболее полно соответствует опыту дзен. Это, без сомнения, мистический опыт, который отличается от других типов опыта тем, что его предварительные стадии состоят в «освобождении», в избавлении «от образов и идей», вопреки тем религиозным переживаниям, что, подобно духовным упражнениям Игнатия Лойолы, опираются на зримое представление священных образов. Сюда же я включил бы трансформацию посредством веры и молитвы, а также коллективный опыт протестантизма, поскольку решающую роль здесь играет вполне конкретное предположение, а не какая-то «пустота» или «свобода». Характерное утверждение о том, что «Бог есть Ничто», вполне может быть принципиально несовместимым с созерцанием Страстей Господних, с верой и с коллективными упованиями.

894 Значит, соответствие между сатори и западным опытом нужно прослеживать лишь у тех немногочисленных христианских мистиков, чьи парадоксальные утверждения приближаются к порогу инакомыслия — или даже его переступают. Как мы знаем, именно это обстоятельство привело к осуждению церковью проповедей Майстера Экхарта. Существуй в буддизме «церковь» в нашем понимании, она, несомненно, посчитала бы дзен-буддизм недостойной вольностью. Причиной послужил бы крайний индивидуализм его методов, а также иконоборчество многих наставников[863]. В той мере, в какой дзен-буддизм можно считать движением, его коллективные формы возникали на протяжении столетий, как видно из книги Судзуки о подготовке буддийских монахов[864]. Но это все только внешние признаки. Помимо типичного образа жизни, духовное обучение, или развитие, опирается, как кажется, на метод изучения коанов. Под коаном понимаются парадоксальный вопрос, утверждение или действие наставника. Из описания Судзуки явствует, что в основном мастера задают ученикам вопросы, а сами истории больше похожи на байки, и всякий раз учитель отправляет ученика размышлять. Вот показательный пример: однажды монах спросил учителя, обладает ли собака природой Будды; учитель ответил: «Му». Как замечает Судзуки, «„My“ буквально означает „нет“ или „никакой“, но когда это слово дается в качестве коана, оно не имеет никакой связи с буквальным значением: это „му“, простое и чистое»[865].

895 С первого взгляда кажется, что такой вопрос в качестве объекта медитации способен предвосхитить и предопределить конечный результат, то есть задать содержание переживания; так в иезуитских духовных упражнениях и в некоторых йогических медитациях содержание задается задачей, которую ставит учитель. Впрочем, коаны настолько разнообразны, настолько неоднозначны и, главное, настолько беспредельно парадоксальны, что даже знаток порой оказывается в полном неведении относительно того, что можно счесть подходящим ответом. Вдобавок описания конечного результата зачастую столь туманны, что попросту невозможно обнаружить какую-либо рациональную связь между коаном и переживанием просветления. А с учетом видимого отсутствия логической последовательности остается предположить, что метод коана не налагает никаких ограничений на свободу психического процесса и что конечный результат, следовательно, обусловливается разве что индивидуальной предрасположенностью ученика. Полное разрушение рационального интеллекта, достигаемое посредством обучения, обеспечивает почти полное отсутствие сознательных утверждений. Они по возможности исключаются, зато бессознательные предположения, существующие, но неосознаваемые психологические предрасположенности, отнюдь не считаются пустыми или бессмысленными. Это факты от природы, и в таких ответах, безусловно, проявляется переживание сатори; это ответ Природы, которой удалось передать свою реакцию прямиком в сознающий ум[866]. Бессознательная природа ученика противопоставляет себя учителю или коану, отвечая на вопросы, — и обретает, по всей видимости, сатори. Такая, насколько я могу судить, точка зрения более или менее верно отражает сущность сатори. Мою правоту подтверждает и то наблюдение, что умение «заглянуть в собственную природу», в «изначального человека» и в глубины своего естества нередко особенно заботит наставников дзен-буддизма[867].