Французский ученый в своих опасениях быть непонятым современниками был, по-видимому, прав. Его идеи выплыли на сцену снова только во второй половине прошлого и особенно в начале настоящего столетия благодаря открытиям на Востоке, в частности в Ассиро-Вавилонии, родине звездочетства.
Д. Штраус
Если Дюпюи в своем объяснении происхождения евангельского образа Иисуса исходил из сопоставления «истории» последнего с ветхозаветной и «языческой» мифологией, т. е. миром баснословных сказаний, в основе восходящих к тому или иному явлению природы, и совершенно почти не затрагивал вопроса о евангелиях, как произведениях и источниках, к коим следует подходить с историческим мерилом, то это за него проделал тот, кто родился за два года до его смерти, — Давид Штраус (1808-1874 гг.). Этот талантливейший ученый своего времени был и викарием, и профессором, и просто учителем, и политическим деятелем. Выдвинулся он на сцену и сразу занял выдающееся место в науке своим двухтомным трудом «Жизнь Иисуса, критически обработанная» (1835-36 гг., русский перевод с 18-го нем. издания 1907 г., изд. «Мысль»), написанным им в продолжение одного года.
Уже задолго до него критическая работа над новозаветными источниками шла во-всю. К его времени развились и стали изживать себя два главных направления: супранатуралистическое и рационалистическое, которые хотя и признавали за евангельскими рассказами, даже о чудесах, безусловно исторический характер и чудесный элемент, но все же старались изъяснить их или сверхъественным, или естественным образом.
В своей книге Штраус, подвергнув убийственной критике евангельские рассказы о жизни и деятельности Иисуса, заставив опровергать друг друга прежние супранатуралистический и рационалистический методы толкования и давая свое объяснение, показал, что большинство этих сказаний не исторические факты или сообщения о них, а только мифы и мифы, — плоды фантазии. Причем, по его мнению, евангельское мифотворчество было не столько делом одного лица, например, автора евангелия, сколько коллективным, массовым творчеством христиан, их религиозной фантазии, которая стремилась здесь как прославить своего героя, так и найти в нем осуществление обещанного еще в ветхом завете богом мессии-спасителя. Этим обстоятельством объясняется то, что много моментов из жизни Иисуса были просто заимствованы и перенесены туда из ветхозаветных писаний или же были разукрашены в духе последних.
Мифом, по Штраусу, являются евангельские истории детства Иисуса, история с 12-летним во храме, ряд моментов в крещенском рассказе, искушение в пустыне, призвание учеников, избрание 70-ти, очищение храма, почти все чудесные исцеления, исключая базирующихся на нервных болезнях, прочие чудеса, многие детали в историях суда и казни, мифы — воскресение и вознесение Христа и пр.
Если Штраус признал мифами рассказы почти о всех, даже главных моментах жизни Иисуса, то неисторичны в большинстве случаев и речи, и притчи Иисуса. Они — композиции, которым только позднейшее время придало некоторое единство, в них отражение взглядов не Иисуса, а общины, и если в них сохранилось что-либо принадлежавшее ему, то в соответствующей обработке и переработке.
Вместе в тем Штраусу, конечно, пришлось решать вопрос об исторической ценности евангелий. До него, выдвигая евангелиста Марка на первый план, придавали огромное значение Иоанну, а затем только ставили Луку и Матфея.
Штраус опрокинул эту градацию, поставив на первое место Матфея, потом Луку и только на последнее Иоанна. Его исследование последнего показало, что это произведение не исторического, а чисто догматического и апологетического характера, п что его главный герой — личность явно вымышленная. Примирить Иоанна с остальными евангелистами невозможно. Этот взгляд в настоящее время считается окончательно установленным. Что же касается его взгляда на евангелиста Марка, то в последнем он видел только жалкого компилятора, простого, без собственного света, спутника Матфея.
Кропотливый, чисто «химический» анализ евангелий и их сообщений об Иисусе, приведший Штрауса к открытию факта, что вся история христианского основоположника, историческая в основе, насквозь пропитана и переполнена элементами мифическими, мифами, заставил его иными глазами, чем прочие теологи-современники, смотреть и на личность главного евангельского героя.
Иисус превратился у него в человека, правда, занимавшего одно из первых мест в ряду многих разрабатывателей человеческого идеала, но не первого и не последнего здесь. Больше того: Иисус, по его описанию, личность далеко не безупречная, весьма односторонняя, и если она может служить до некоторой степени образцом в жизни религиозной, то в практической — для этой цели не подходит.
Как видим, Штраус, как никто до него, путем критики евангелий вскрывший мифичность почти всех их рассказов об Иисусе, не сделал последнего, логически вытекавшего шага, — не отнес самого героя их к области благочестивого, непроизвольного вымысла, по его терминологии, мифа. Однако, мы все же ввели его в круг поборников мифологической школы, — скажем теперь, условно, ибо он дал сильный толчок дальнейшему развитию ее и во многом определил ее дальнейшее направление, подход к вопросу и содержание.
Чего не сделал Штраус, то за него и отчасти благодаря ему сделал его современник Бруно Бауэр.
Б. Бауэр
Бруно Бауэр (1809-1888 гг.) рано начал интересоваться богословскими вопросами. После выхода «Жизни Иисуса» Штрауса он писал о ней рецензии в журналах, а в 1838 г. написал свою «Критику истории откровения» («Kritik der Geschichte der Offenbarung»).
Далее он задумал написать исследование об евангельской истории, причем своим путем он избрал, подобно Штраусу, исторический и литературно-критический подход к ней.
Вышедшая в 1840 г. его «Критика евангельской истории Иоанна» («Kritik der evang. Geschichte des Johannes») показала, что он начал свое исследование с конца, с самого позднего евангелия от Иоанна, каковое он признал совершенно не покоившимся на исторических фактах.
Ну, а прочие, более ранние евангелия синоптиков? Разбор Иоаннова сказания о страданиях Иисуса заставил обратиться к последним. Тогда Бауэр пишет свой трехтомный труд под заглавием «Критика евангельской истории синоптиков» продолжением которого являются позднейшие «Критика евангелий»».(«Kritik der Evangelien», 2 т., 1850-51 гг.) и «Критика Деяний апостолов» («Kritik der Apostelgeschichte», 1850 г.).
Во всех этих книгах автор доказывает, что, подобно евангелию Иоанна, и остальные евангелия не являются историческими документами, живописующими жизнь отдельного лица — Иисуса. В них под видом последней изображается жизнь самой общины христиан, ее мысли, настроения, чаяния, деяния, — изображается не самою массою верующих, а одним только лицом, самим писателем или автором. Под этим двойным углом зрения Бауэр разбирает евангельские истории.
Последняя вся группируется вокруг веры в жертвенную смерть и воскресение спасителя. Когда задумали установить исходный пункт ее, то Иисуса поставили в связь с Иоанном Крестителем. Марк делает это последовательно, Матфей же и Лука создают непримиримое противоречие, заставляя предтечу впоследствии спрашивать Иисуса, мессия ли он.
История искушения под видом борьбы Иисуса рисует переживания общины, подвергающейся дьявольским искушениям в пустыне мира сего. Отражение идей и взглядов общины — словеса учения Иисуса, его напутственная речь ученикам и притчи.
Вопрос о чудесах решается указанием, что сами евангелисты, отражая взгляды общины на мессию, как на чудотворца, ввели их в свои поветствования.
Едкой, разрушительной критике Бауэр подвергает нелепый географически рассказ о путешествии Иисуса из Галилеи в Иерусалим, чтобы посмеяться затем над теологами: «Теолог не может сетовать на это путешествие, — он должен в него верить. С верою он должен следовать в этом путешествии за своим господом. Прямо через Самарию и Галилею, и в то же самое время (ведь, и Матфей желает быть выслушанным) — чрез Самарию по ту сторону Иордана. Великолепное путешествие!» Исторически необъяснимо предательство Иуды, и исторически же гнусна и нелепа сцена тайной вечери.
Реальный человек не будет никому предлагать в своем присутствии вкушать свою плоть и кровь, хотя бы под видом хлеба и вина. Представление об этой, как и о проливаемой за верующих крови спасителя, возникло в среде общины, каковая связала со своим Иисусом иудейскую пасхальную трапезу.
В результате всего анализа Бауэр приходит к выводу, что не только евангелие Иоанна и более древние Матфея и Луки, но и самое древнее, «первоевангелие» Марка не принадлежат к историческим, биографическим произведениям, рисующим жизнь отдельной реальной личности, а выражают жизнь и взгляды целой общины. «Марк освободил нас от теологической лжи». «Спасибо счастливой судьбе, сохранившей нам произведение Марка, дабы мы могли вырваться из сетей обмана этой адской лженауки (теологии)».
И чтобы разорвать эту «сеть обмана», Бауэр подвергает новой уничтожающей критике все доводы теологии в пользу историчности евангельских рассказов, и в результате у него остается только... презрение.