Я все никак не мог понять, что он чувствовал, когда плита пешеходного мостика ушла у него из-под ног. Когда перед ним разверзлась пропасть и он догадался, что сейчас произойдет какая-то бессмыслица, что сейчас он умрет ни за что ни про что. Возможно, у него еще оставались дела здесь, на земле. Может быть, кто-то ждал его тем утром. А может, он именно в тот день решил начать новую жизнь. Что касается последнего, то в каком-то смысле он оказался прав.

Я не рассказывал тебе, что навестил его в больнице. Явился с большим букетом роз и сообщил ему, что видел все происшедшее из окна, что это я позвонил в «скорую» и передал полиции приметы пацана с велосипедом. Он лежал на кровати, такой маленький, серый, и благодарил меня. И тогда я спросил его, точно настырный спортивный комментатор: «А что вы тогда чувствовали?»

Он не ответил. Он просто лежал под капельницей, опутанный какими-то проводками, и глядел на меня. Потом он снова сказал «спасибо», а санитар предупредил, что мне пора уходить.

Так я и не узнал, что люди чувствуют в последний миг жизни. Не знал до тех пор, пока пропасть внезапно не разверзлась передо мной самим. Это случилось не тогда, когда я бежал по Индустри-гате после ограбления. Или когда потом пересчитывал деньги. Или когда смотрел новости. Это случилось в точности как с тем стариком, когда однажды утром я шел по улице без всяких дурных предчувствий и на душе у меня царили мир и покой. Светило солнце, в Дажуде я был в полной безопасности, и у меня появилась возможность отдохнуть и снова позволить себе поразмышлять. Вот я и размышлял. И думал о том, что отнял у того, которого любил больше всех в жизни, ту, которую он любил сильнее всех на земле. О том, что у меня есть два миллиона и на них вполне можно жить, только ради чего? Эта мысль пришла мне в голову сегодня утром.

Я не жду от тебя понимания того, что я совершил, Тронн. Что ограбил банк, что она меня узнала, что я оказался заложником игры, имеющей свои собственные правила, которым нет места в твоем мире. Не жду я и того, что ты поймешь поступок, который мне сейчас предстоит совершить. Но я надеюсь, ты поймешь, что и от этого можно устать. От жизни.

Лев.

Харри вернулся в комнату и увидел, как Беата, стоя на стуле рядом с трупом Льва, пытается разогнуть один из окостеневших пальцев покойника, чтобы приложить его к внутренней стороне блестящей металлической коробочки.

– Черт! – воскликнула она. – Я все это хозяйство в номере на солнце оставила, вот губка и высохла.

– Если не сумеешь как следует снять отпечатки, воспользуемся, так сказать, пожарным методом.

– И в чем его суть?

– Погибая от огня, люди автоматически сжимают руки в кулак. Иногда даже у полностью обгоревших трупов на кончиках пальцев сохраняется достаточно кожи, чтобы снять отпечатки. Бывает, что пожарным приходится отрезать палец и передавать его судмедэксперту.

– Это называется опознанием трупа.

Харри передернуло:

– Посмотри на другую руку – на ней одного пальца не хватает.

– Я видела, – сказала Беата. – Похоже, его недавно отрезали. Что бы это значило?

Харри подошел ближе и посветил фонариком:

– Рана не зажила, а крови почти нет. Выходит, он долго здесь провисел, пока у него палец не отрезали. Кто-то сюда заходил и убедился, что парень сам сделал за него работу.

– Кто же?

– Видишь ли, в некоторых странах цыгане наказывают воров, отрезая у них палец, – ответил Харри. – Если те обворовали цыган, прошу заметить.

– По-моему, отпечатки отличные получились, – сказала Беата и вытерла со лба пот. – Обрежем веревку?

– Нет, – возразил Харри. – Сейчас осмотримся, приберем за собой и смоемся. Я видел телефонную будку на главной улице. Позвоню в полицию, не представляясь, и дам отбой. Когда вернемся в Осло, ты сюда позвонишь и попросишь прислать нам акт судмедэкспертизы. Не сомневаюсь, что он умер от удушья, но меня интересует, в котором часу наступила смерть.

– А что делать с дверью?

– Да ничего.

– Как у тебя затылок, болит? Повязка вся красная.

– Не беда. Хуже с рукой – я на нее приземлился, когда дверь вышибал.

– Сильно болит?

Харри осторожно поднял руку, и лицо его исказила гримаса:

– Не болит, пока она в покое.

– Скажи спасибо, что не страдаешь сетесдальской трясучкой.