Джек — герой войны. Это официально.

Джек — патриот. Это неофициально.

Мы ехали дальше, а мне вспомнилась надпись на могиле неизвестного солдата на арлингтонском национальном кладбище: «Здесь покоится в чести и славе американский солдат, известный только Богу». Очевидно, примерно то же самое думал Джек и о собственной персоне. Солдат-герой, известный только Богу.

И, скорее всего, он твердо рассчитывал, что все убийства останутся безнаказанными, ведь он сражался на справедливой войне.

Но это не так, и очень скоро ему предстоит все осознать по-другому.

Он высадил обоих ребятишек у школы Баярд-Веллинггон. Это было великолепное место: высокие каменные стены, просторные лужайки с травой, подернутой инеем. В такую школу я бы с удовольствием отдал и своих детей, Деймона и Дженни. Вот где самое место преподавать и директорствовать Кристине Джонсон!

«Ты же можешь запросто переехать из города», — напомнил я себе, наблюдая, как Джек по очереди целует на прощанье своих детей.

Почему бы и нет? Почему не увезти Деймона и Дженни с Пятой улицы? Почему ты не можешь сделать того, что этот кусок дерьма делает во имя своих детей?

Джей Грейер снова заговорил в рацию:

— Он отъезжает от школы. Сворачивает на главное шоссе. Господи, какие здесь широкие и удобные дороги! Мы возьмем его на первом же светофоре. Только одно условие: брать живым! Мы на четырех машинах затормозим у светофора вместе с ним. И шестеро выходят из автомобилей. Помните: брать живым!

— У вас есть право молчать, — вклинился я в разговор.

— Что вы там еще несете? — не понял Грейер.

— Так, шучу. Нет у него никаких прав. С ним все кончено.

Грейер лишь усмехнулся. Мы оба поняли, почему. Пожалуй, это была единственная приятная миссия за все время расследования:

— Ну что ж, вперед за нашей знаменитостью? Пора брать этого сукиного сына.

— Точно. Мне давно хочется побеседовать с ним. Мне хотелось как следует дать ему в задницу, еще с того момента, когда я летел назад в Вашингтон.