Пока мы прокладывали в потемках путь по лабиринту с помощью карты и компаса, пересекали целые и разрушенные комнаты и коридоры, карабкались по пандусам, перебирались по верхним этажам и мостам, вновь спускались под лед, натыкались на заблокированные двери и кучи обломков, в спешке порой проходя мимо на удивление чистых и как будто не тронутых временем помещений, выбирали неправильную дорогу и возвращались назад (в таких случаях мы поднимали с пола свои бумажные метки), обнаруживали там и сям у себя над головами сквозные отверстия, через которые струился – или просачивался тонкими лучиками – дневной свет, нас то и дело тянуло задержаться у стен с рельефами. На многих из них были отражены важные страницы истории, но мы не останавливались, утешая себя тем, что непременно вернемся сюда впоследствии. Бывало, мы замедляли шаги и включали второй фонарь. Если бы у нас было больше пленки, мы бы немного задержались, чтобы сфотографировать некоторые рельефы, но пленка кончилась, а о зарисовках нечего было и думать.

И снова мне предстоит коснуться обстоятельств, которые я предпочел бы вовсе замолчать или обрисовать намеком. Однако я должен раскрыть все до конца, дабы читатели поняли, отчего я призываю поставить крест на дальнейших исследованиях Антарктики. Мы уже проложили себе дорогу к месту, где, согласно расчетам, должен был находиться вход в туннель, для чего нам пришлось по мостику на уровне второго этажа перейти прямо на вершину сходящихся под углом стен и спуститься в коридор, особенно богато украшенный излишне затейливой поздней скульптурой (видимо, ритуального назначения), и тут, приблизительно в половине девятого вечера, Данфорт, благодаря своему обостренному по молодости лет обонянию, впервые учуял что-то необычное. Будь с нами собака, она бы, вероятно, предупредила нас еще раньше. Сперва мы не могли понять, что такое сделалось с воздухом, прежде чистым и свежим, но вскоре вспомнили нечто вполне определенное. Попытаюсь объясниться без обиняков. Нам в ноздри проник запах – едва-едва слышный, но, несомненно, схожий с тем, от которого нас тошнило, когда мы раскапывали нелепую гробницу монстра, которого анатомировал бедняга Лейк.

Разумеется, тогда мы не понимали этого так ясно, как сейчас. Объяснений напрашивалось несколько, и мы, застыв в нерешительности, стали шепотом совещаться. Самое главное, мы вознамерились не отступать, поскольку зашли уже слишком далеко и остановить нас могла только какая-нибудь очевидная опасность. Как бы то ни было, возникшие у нас подозрения были чересчур дикими, чтобы в них поверить. В нормальном мире такого не случается. Чисто инстинктивно мы притушили свой единственный фонарь, перестали обращать внимание на мрачные упадочные скульптуры, грозно глядевшие со стен, и на цыпочках, крадучись, двинулись дальше по замусоренному полу и кучам обломков.