Новая скульптура была грубой и примитивной, тонкая деталировка полностью отсутствовала. Ленты рельефа, более глубокие, чем обычно, располагались примерно так же, как редкие картуши в начале туннеля, но выступающие части резьбы были утоплены относительно поверхности стены. Данфорт предположил, что это резьба по резьбе, – прежний рисунок, как в палимпсесте, был стерт и нанесен новый. Он представлял собой всего лишь грубый орнамент из спиралей и ломаных линий, приблизительно повторявших традиционный геометрический мотив Старцев – пятиконечную звезду, однако я бы назвал это не традицией, а пародией. Нас неотступно преследовала мысль, что дело не только в технике: нечто едва заметное, но глубоко чужеродное проникло, казалось, в саму эстетику рельефов. Данфорт предположил, что потому-то поздние скульпторы и взяли на себя немалый труд по переработке рельефов, что эстетическое чувство к тому времени полностью выродилось. Их работа и походила на искусство Старцев, и решительно от него отличалась; глядя на нее, я постоянно вспоминал такие примеры смешения стилей, как лишенные изящества скульптуры Пальмиры, выполненные в римской манере. Те, другие, тоже обратили внимание на этот резной поясок: на полу под одним очень характерным рисунком валялась использованная батарейка.

Но нам нельзя было терять время, и после беглого осмотра мы продолжили путь, хотя порой высвечивали попутные рельефы, чтобы не пропустить какие-нибудь новые тенденции. Но ничего такого не попадалось, а резьбы становилось все меньше, потому что множились проемы, ведущие в боковые туннели с такими же гладкими полами. Теперь мы не так часто видели и слышали пингвинов, хотя нам чудился иной раз их отдаленный хор, доносившийся из каких-то неведомых глубин. Новый необъяснимый запах сделался удушливым, тогда как прежний, безымянный, различался едва-едва. Из туннеля вновь повалили клубы пара, что говорило о перепаде температур и о близости скалистых берегов глубинных вод, никогда не видевших солнца. И тут, совершенно неожиданно, впереди на гладком полу что-то показалось, и это не были пингвины. Убедившись, что предметы, загораживающие проход, неподвижны, мы включили второй фонарь.

XI

XI

И снова я дошел до эпизода, излагать который язык отказывается. Я должен был бы уже привыкнуть и загрубеть, однако иные переживания оставляют в душе глубокие, неисцелимые шрамы – стоит коснуться чувствительного места, и в памяти всплывает былой ужас. Как я уже сказал, впереди на гладком полу что-то завиднелось, и, могу добавить, странная вонь ударила нам в ноздри с удвоенной силой, на сей раз явственно смешанная с прежней, безымянной вонью тех, других, что нам предшествовали. Второй фонарь помог нам с уверенностью опознать тела в проходе, и мы осмелились к ним приблизиться, но только после того, как убедились на расстоянии, что они причинят нам не больше вреда, чем шесть подобных им тел, выкопанных из звездчатых могил в лагере бедняги Лейка.