Но мы стояли не на станции. Мы стояли в туннеле, и из его пятнадцатифутового поперечника, как гной из свища, выдавливалась кошмарная пластичная масса – черная, переливчатая, вонючая. Немилосердно набирая скорость, она гнала перед собой вновь сгущавшуюся спираль бледных подземных испарений. Крупнее любого поезда метро, эта жуткая, неописуемая тварь состояла из бесформенной, пузырящейся протоплазмы; по слабо светящейся передней поверхности перебегали с места на место бесчисленные зеленоватые огоньки – это выскакивали там и сям, как прыщи, временные глаза. Давя по пути обезумевших от страха пингвинов, чудовище скользило к нам по полу, который оно и ему подобные давно превратили в гладкое зеркало. И вновь леденящий душу, глумливый крик: «Текели-ли! Текели-ли!» И мы вспомнили наконец: демонические шогготы, только милостью Старцев получившие жизнь, разум, умение моделировать пластичные органы, не знавшие другого языка, кроме того, что изображался группами точек, – эти шогготы не имели и собственной речи, а лишь подражали голосам своих бывших господ.

XII

XII

Мы с Данфортом помним себя в том полусферическом зале, богато украшенном рельефами, помним обратный путь по циклопическим комнатам и коридорам мертвого города, однако все это представляется нам обрывками сна. Чего мы хотели, как двигались, что попадалось нам на глаза – забыто. Мы словно бы плыли по неопределенному пространству или по иному измерению, где отсутствуют время, причинность, направление. Тускло-серый дневной свет на затененном дне круглой площадки слегка нас отрезвил, однако мы не стали приближаться к припрятанным саням, чтобы бросить последний взгляд на беднягу Гедни и собаку. Они покоятся в странном исполинском мавзолее, и я надеюсь, до скончания времен их сон ничто не потревожит.

Только на колоссальном винтовом пандусе мы ощутили наконец безмерную усталость и одышку, как и следовало в местном разреженном воздухе, но, даже рискуя потерять сознание, не замедляли шаг, пока не выбрались на открытое, освещенное солнцем пространство. Чудилось, что распроститься с минувшими эпохами – решение самое что ни на есть правильное: накручивая круг за кругом в шестидесятифутовом каменном цилиндре, мы замечали рядом непрерывную скульптурную ленту, выполненную в ранней, неиспорченной технике мертвой расы Старцев – то были их прощальные слова, начертанные пятьдесят миллионов лет назад.

Вскарабкавшись наверх, мы очутились на громадном холме из каменных обломков; западнее поднимались закругленные стены соседнего, более высокого сооружения, на востоке, меж полуразрушенных строений, дремали мощные горные пики. В просветы между руинами заглядывало с южного горизонта полуночное антарктическое солнце, низкое и красное, и по контрасту с такой относительно знакомой и привычной картиной, как полярный пейзаж, кошмарный город еще сильнее поразил нас своей невероятной древностью и запустением. В небе над нами мерцали, сплетаясь и расплетаясь, тонкие испарения льда, суровый мороз прохватил нас до костей. Устало опустив на камни дорожные мешки (во время панического бегства мы инстинктивно прижимали их к себе), мы застегнули свои теплые куртки и приготовились к утомительному спуску с холма и путешествию через древний каменный лабиринт к предгорью, где нас ждал самолет. О том, что заставило нас бежать из темных подземелий, хранящих вековые тайны планеты, мы не сказали ни слова.