— И ты готова на любые условия? — быстро перебил я её, взял за руку.

Она отвела глаза и пробормотала:

— Не на любые, но…

— Пятьдесят процентов. Устроит? Дон Марчиано предпочитает семьдесят, но я не такой жадный, — как можно небрежней бросил я.

Она вздохнула, её глаза наполнились искренней печалью, мне на миг стало по-настоящему стыдно, что я её огорчаю.

— Ты больше не любишь меня, я понимаю. Злишься на меня…

— Злюсь? Ну что ты. За что мне на тебя злиться? — со злой иронией процедил я. — Ты меня бросила, свидетельствовала против меня в суде, так что я получил по полной программе. Писал тебе каждый день, но не получил в ответ ни строчки. И почему я должен злиться? Ты променяла меня на этого музыкантишку, нищего оборванца.

Мне казалось, я говорил очень вдохновенно, ощущая, что у меня получается, сказать именно так, как я бы хотел это сказать женщине, которую обожаю.

— Стоп! — услышал я недовольный вскрик главрежа. — Верстовский слишком надрывно. Через край. Больше сарказма.

— Господи, да он все равно лучше не сыграет, уе…ще, — зашипел презрительно Розенштейн. — Закругляйтесь быстрее. Снимайте.

Верхоланцев бросил холодный взгляд на «тётю Розу» и отчеканил:

— Давид, не мешай.

Розенштейн набычился, но промолчал, лишь бросая злобные взгляды исподлобья.

— Продолжаем.

— Ты променяла меня на этого музыкантишку, нищего оборванца, — повторил я, представив с иронией, что ситуация повторяется — Милана променяла знаменитого режиссёра на нищего репортёра.

— Франко, не мучай меня, я согласна на твои условия, — проговорила Милана тихо.

— Хорошо, — бросил я, вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт, сунул ей в руки и повернулся, чтобы уйти.

Я услышал тихий вскрик Миланы, но, не оглядываясь, направился быстрым шагом к выходу.

— Отлично! — заорал неожиданно Розенштейн, вскакивая с раскладного стула. — Вот так снимаем и идём вперёд.

Я вопросительно взглянул на Верхоланцева.