«Тебе не кажется, что вон тот гроб похож на меня?» – спрашивает Сокол Тиффани.

В углу стоит маленький деревянный гроб с невозмутимым профилем птицы.

– А ты хочешь, чтобы он был похож на тебя? – спрашиваю я.

«Знаешь что? – клекочет Сокол Тиффани. – В нем никого нет! Эта штука просто наполнена всякой ерундой, в основном песком!»

«Я, скорее всего, выучу здесь древнеегипетский язык, – говорит Бабуин Тиффани тоном, по которому непонятно, радует это ее или раздражает. – Стану долбаной билингвой».

«Деньги, деньги, деньги, – повторяет Человекобог Тиффани. – Они делают на мне деньги, а что получаю я? Это хуже, чем поганый стриптиз-клуб».

– А что бы ты сделала, будь у тебя деньги? – спрашиваю я.

«Купила бы электросамокат», – отвечает Человекобог Тиффани, и Шакал Тиффани фыркает.

«А я бы так и сидела здесь, – говорит Бабуин Тиффани. – Здесь я себя чувствую просто моделью. Мне кажется, мумии нам завидуют».

К нам приближается экскурсантка с угловатой стрижкой каре.

– Послушайте, – говорю я ей, кивая в сторону Тиффани.

– Что? – спрашивает женщина, наклоняясь к витрине и блестя глазами. Она водит пальцем по экрану своего телефона, похоже, включая следующий пункт в своем аудиотуре.

«Идиотка, – хмыкает Человекобог Тиффани. – Нас еще даже не внесли в аудиотур».

Об этих сосудах нет почти никакой информации. Табличка гласит: «Погребальные сосуды-канопы с крышками, ок. 800–900 лет до н. э.». Гретель сказала, что мы, вероятно, никогда не узнаем, чьи органы изначально хранились внутри, а ремесленник, который их создал, скорее всего, был безымянным с самого начала. Мы можем никогда не узнать, через сколько рук прошли эти сосуды, сколько человек владели ими, продавали их, похищали их. Я хотела, чтобы Гретель подтвердила, что внутри находится Тиффани, но, очевидно, сосуды нельзя открывать: есть риск порчи останков из-за воздействия кислорода.

Даже если музей когда-нибудь найдет останки Тиффани, сомневаюсь, что ее включат в аудиотур: официантку из «Хутерс», исчезновения которой никто не заметил. Может быть, она станет примечанием к истории о некоем миллиардере-маньяке с извращенными наклонностями.

Я следую за потоком туристов в самый знаменитый зал «Метрополитена», где размещен древнеегипетский храм. Этот зал был специально создан так, чтобы выставить храм в самом зрелищном виде. Храм окружен словно рвом, зеркально-спокойным бассейном под огромным наклонным окном, в котором сияет синее небо. На миг мне представляется, что окно отгородит меня от этой синевы, но этот цвет проникает всюду: отражается в воде, в глазах людей, на их одежде, он окружает меня во всевозможных своих оттенках. Этот цвет есть и внутри меня, в моей крови, текущей по венам ярко-бирюзовыми дорожками. Нельзя сбежать от цвета. И кроме того, я не могу отрицать того, насколько величественно смотрится храм на фоне ясного неба. Он выглядит так, словно находится у себя дома, хотя он далеко-далеко от того места, где был построен изначально.