Ящики были так набиты, что белье выплескивалось через край, само просилось в руки. Я взяла кофейного цвета бюстгальтер, совсем новенький, с ценником, и приложила к груди, потом другой, бирюзовый с черной отделкой, и такую же комбинацию, потом корсет на косточках, белый, как подвенечное платье. Миссис Прайс ушла не так давно, времени у меня было хоть отбавляй. Сняв школьную форму и простенький белый лифчик, я надела бирюзовый комплект. Меня пробрал озноб: это было все равно что спрятаться в чашечке цветка. Я нашла такого же цвета трусики — впереди бирюзовый лоскуток, а все остальное прозрачное, из черного кружева — и тоже надела. Комплект оказался великоват, но самую малость. Если принять нужную позу — чуть прогнуться, расправить плечи, выставить зад, — то сойдет. “Ну что, люди, — сказала я, глядя в зеркало на туалетном столике, — кто хочет кокосового мороженого?” Подошла к зеркалу, виляя бедрами, потом отступила, оглянулась через плечо. Оседлала тренажер и, схватившись за ручку, принялась жать на педали. А потом, не зная, куда себя деть, разлеглась на золотистых подушках. За окном на альпийской горке весело зеленели под полуденным солнцем кактусы, а на потолке сверкали блестки, словно золотые искорки в глазах Карла.

Я постаралась сложить в комод все как было и снова взялась за уборку. К приходу миссис Прайс я почти управилась в столовой.

— Поможешь занести покупки, моя хорошая? — попросила миссис Прайс.

В пакетах лежали овощи, виноград, бутылка вина, целая курица, дорогие сыры и шоколадные конфеты.

— Дом стало не узнать, — похвалила миссис Прайс. — Ты просто чудо.

— В дальней комнате убрать не получилось, — призналась я. — Это ведь гостевая спальня? Она заперта.

— Ах да, что ж я тебя не предупредила, — спохватилась миссис Прайс. — Там и не нужно убирать.

Она достала из бумажника двадцатидолларовую банкноту, протянула мне.

— Слишком много, — запротестовала я.

Но миссис Прайс настояла на своем.

Когда я вернулась домой, отец готовил картофельную запеканку с колбасой — мою любимую. Он уже несколько месяцев толком не стряпал. Стол он накрыл скатертью с ветряными мельницами, достал из серванта наш лучший фарфор, даже кольца для салфеток начистил. Мое было серебряное, 1872 года — ровно на сто лет старше меня. Отец подарил его мне на крещение, на кольце была первая буква моего имени, с затейливым изгибом, похожая на рыболовный крючок.

— Я хотел тебе кое-что сказать, доченька, — начал отец, и волосы у меня встали дыбом. Эти же слова, за этим же столом говорила мама, когда у нее случился рецидив. Я ждала, пока отец вытрет рот, хлебнет воды, снова утрется. — Я хотел тебе сказать, — продолжил он, — что завтра встречаюсь с Анджелой. С миссис Прайс.

Внутри у меня разверзлась черная пустота, страшная, сосущая.

— Это из-за краж? — спросила я.

— Что? Какие еще кражи?

— У нас в классе вещи пропадают. Ты же знаешь, это не я.

Отец улыбнулся.

— Что ты, ничего подобного. Она... она меня пригласила на ужин. Что скажешь?

— На ужин? — переспросила я.

— Да.

Я поправила скатерть возле своей тарелки, разгладила ажурные крылья мельницы, купы тюльпанов. На фоне синего голландского неба темнело застарелое пятно от соуса. Мысли мои уже летели вперед. Мы будем вместе ходить по магазинам одежды, вместе ездить отдыхать. Она будет красить мне ногти, водить меня в парикмахерскую. “Пора ей выбрать что-нибудь взрослое”, — скажет она, перелистнув страницу в журнале мод, потягивая со мной на пару диетический коктейль, после которого ни капельки не хочется есть.

— Джастина? — окликнул отец.

— По-моему, здорово, — отозвалась я. — И мне кажется, мама бы одобрила. — Я и впрямь в это верила. Сказала себе, что верю.

Отец выдохнул.

— Давай пока что никому не будем говорить, ладно? — попросил он. — Подумаешь, ужин. Кто знает, что из этого выйдет.

Я кивнула. Может быть, поедем все вместе в Австралию, познакомим ее с дядей Филипом, братом отца. А может, у меня даже будет платье подружки невесты. Мама бы одобрила. Конечно, конечно, одобрила бы.

— У тебя что-нибудь пропало? — спросил отец.

— Ты про что?

— Про школу. У тебя украли что-нибудь?

— Нет, — ответила я. Про украденную ручку решила не говорить. Так или иначе, она снова у меня.

Эми позвонила, когда мы домывали посуду — отец размахивал полотенцем, словно хлыстом, пытаясь шлепнуть меня по ногам, как в былые времена. Потихоньку-помаленьку, подумала я, он становится прежним.

— Кто вы такая? — сказал он в трубку. — Что вам нужно от моей дочери?

Старая дурацкая игра, но Эми всегда ему подыгрывала. “Я похититель драгоценностей, а она моя клиентка-богачка”, — отвечала она, или: “Я ее сестра-близнец, нас разлучили в детстве”, или: “Я частный детектив, мне нужно ее допросить”.

— Тебя спрашивает некая мисс Фан. — Отец передал мне трубку. — По-моему, темная личность. — Он отнес в гостиную наш лучший фарфор и убрал в сервант.

— Я звоню с телефона наверху, — начала Эми вполголоса. — Весь день не могла дозвониться. Ты куда пропала?

— Работала, убирала.

— А-а, это, — протянула Эми. — Ясненько.

Она никогда за меня не порадуется, подумала я.

— Что звонишь?

— Миссис Прайс воровка, — шепнула Эми.

— Что ты сказала?

— Миссис Прайс зашла сегодня в лавку...

— Можешь говорить погромче?

— Родители если услышат, с ума сойдут.

— Послушать тебя, так это ты с ума сошла, — сказала я. — Наверное, по наследству передалось.

— Она купила тыкву, картошку. Батат, виноград.

— Ну и?..

— Я на нее смотрела в кривое зеркало. Она подошла к полкам с импортным товаром. И прикарманила банку жасминового чая.

— То есть как? — Я посмотрела через стеклянную дверь в сторону гостиной, близко ли отец — вдруг услышит?

— А вот так: украла банку жасминового чая. Спрятала в сумочку — думала, никто не видит.

— Не верю.

— Я видела.

— В кривом зеркале чего только не покажется.

— Джастина, я же видела.

— Не может быть, — возразила я.

— Не может быть?

— Нет. Я ее покупки сама разбирала. — Я старалась не сболтнуть лишнего — вдруг отец услышит?

— Но чай был в сумочке — ее ты тоже разбирала?

— Нет, конечно.

— В том-то и дело.

— А когда ты родителям рассказала, что они? — Я так и не могла поверить.

— Я им не сказала, — призналась Эми.

— Что?

— Она увидела, что я на нее смотрю. Спрятала в сумочку чай, глянула в зеркало и увидела, что я смотрю. И вроде как кивнула мне — мол, не выдавай.

Я вертела в руках телефонный шнур, сплетала и расплетала.

— Странно все это очень.

— Это и было странно. Я не знала, что делать.

— Странно, потому что ничего такого не было.

— Не было? По-твоему, я выдумала?

— Не знаю. Я, пожалуй, пойду.

— Я пошла за ней следом, — поспешно добавила Эми. — Вышла за ней на улицу и взяла да и попросила, в лоб, открыть сумочку.

— Ужас!

— Она отказалась, я и говорю, что видела, как она взяла чай, и знаю, что она и в школе у нас крадет.

— Ужас, Эми!

— Она вцепилась ногтями мне в руку, обозвала меня сучкой. И велела смотреть за собой — если проболтаюсь, то пожалею.

— А это ты рассказала родителям?

Эми помолчала.

— Нет.

— Потому что ничего такого не было.

— Потому что думала... думала, они на меня будут злиться за то, что я поднимаю шум в школе. Им такого труда стоило нас сюда протолкнуть.

— Вообще-то не представляю, чтобы миссис Прайс такое сказала. Я, пожалуй, пойду.

— Чего не рассказала родителям? — спросил отец, когда вернулся на кухню.

— Ее травят в школе.

— Да, ничего хорошего. Хоть ты-то за нее заступаешься?

— Еще бы, — заверила я.

Язык во рту еле ворочался. Это все от новых таблеток.

На другой день в классе Эми снова завела со мной разговор об этом, но я отмахнулась.

— Все-таки когда в следующий раз к ней придешь, то поищи, — шепнула Эми. — Нашу банку жасминового чая. Ладно?

На большой перемене я, подсев к Мелиссе и Селене, смотрела, как мальчишки боролись на гигантских деревянных катушках — кто кого столкнет на землю. Рэчел выполняла поручения миссис Прайс и, убегая с площадки, победно улыбнулась мне, но я не расстроилась: я же работаю у миссис Прайс дома! А мой отец с ней встречается! Скоро ли можно будет всем похвастаться?

Я была рада за него — рада за нас обоих. В тот день в лавке вместо обычных поручений — вымыть купленный отцом фарфор и хрусталь, погладить старинные скатерти и ночные рубашки — он поставил меня за прилавок. Я принимала у покупателей деньги, заворачивала в папиросную бумагу покупки, пока он оценивал новый товар.

— Как думаешь, какая им цена? — Он показал мне дорожные часы. — Пятьсот?

— Больше, — ответила я, а отец засмеялся и написал на ценнике: 550.

Да, я была рада за него, но все равно в пятницу вечером, когда он пошел ужинать с миссис Прайс, я достала лампу черного света и полезла в мамин платяной шкаф. Такая у меня с недавних пор появилась игра: мысленно задаю вопрос и, закрыв глаза, направляю луч наугад. Какие слова выхватит луч, таков и будет мамин ответ.

— Ты одобряешь миссис Прайс? — тихонько спросила я.

И, зажмурившись, направила луч.

Кто вы? — вспыхнули мамины слова.

Отец вернулся домой, напевая под нос, а утром нажарил на завтрак блинчиков, как раньше, когда мама была здорова.

— Люди, — сказала в понедельник миссис Прайс, — мне очень жаль, что вор так и не сознался. У меня есть кое-какие мысли, но хотелось бы знать ваши.

Она попросила Катрину раздать листки, всем по одному. Рэчел нахмурилась: Катрине с недавних пор поручали все больше дел.