— Эми Фан, всего двенадцать лет. Никому такой судьбы не пожелаешь.
— Эми, Эми, — повторяет отец. — Они продавали самые сочные в городе фрукты. Складывали в пирамиды. А девчонки были не разлей вода. — Он смотрит в окно на садовую беседку, увитую ухоженными клематисами. — Бывало, спрашиваю по телефону: “Вы кто такая? Что вам нужно от моей дочери?” — Он смеется. — А она: я похититель драгоценностей. Или: я ворую детей. Или: я ее сестра-близнец, нас разлучили в детстве. Джастина у них дома целыми днями пропадала. Единственный ребенок, что тут скажешь.
Пока он говорит, Соня пристально следит за мной, поправляя то рукав рубашки, то брючину.
— Значит, это вы, — говорит она с расстановкой.
И ведь рано или поздно это должно было случиться. Десятки лет я носила в себе этот страх — черная тяжесть теснила грудь, давила на сердце. Доми вечно следил, чтобы я не проболталась, если выпью лишнего. Настаивал, чтобы мы все скрывали от Эммы. И я лицемерила ради нее: конечно, родная моя, мир прекрасно устроен, здесь сплошные бабочки, танцы, мороженое и скакалки, и тебе ничего не грозит. Но порой мне чудится Эми. Девочка с короткой черной косой, со спаниелем, бежит впереди меня по извилистой тропке. Срывается камень.
И слова Сони “Значит, это вы” — вопрос или утверждение? Неужели она все знала с самого начала? Выяснила, кто мы?
Она ждет ответа. Я киваю, и она на миг встречается со мной взглядом. Те же глаза, те же скулы.
— Лавку нашу взломали, — говорит отец. — Вынесли все чайники “Роял Далтон”. И “Гайавату”. И “Райскую птицу”. И “Реймсскую галку”.
— Боже, — ахает Соня.
— Вот-вот! — кричит отец. — Средь бела дня, так-то.
— Полиция их найдет, не беспокойся, — утешаю я его. — Я с ними говорила.
— Надо думать, — отвечает отец. — Им понадобятся отпечатки пальцев, да?
Но Соня тяжело дышит, часто моргает и, промямлив “Извините”, выбегает из комнаты.
— Это у нее мой “Далтон”? — говорит отец. — Держи ее! Хватай!
— Она ничего не украла, — отвечаю я.
— Но кто-то же украл. Не доверяю я ей.
— Она ничего дурного не сделала, папа.
Но все равно иду на поиски Сони.
Нахожу ее в комнате для персонала возле главного входа. На коленях она держит папку, делая вид, будто что-то в ней ищет.
— Соня?
— Вам сюда нельзя.
Сажусь напротив. На обшарпанном кофейном столике стопка глянцевых брошюр, где пожилые люди плавают, играют на лужайке в кегли. На стене заламинированная табличка: НАКРЫВАЙТЕ ЕДУ КРЫШКОЙ ИЛИ МОЙТЕ МИКРОВОЛНОВКУ!!!
— Что вам нужно? — спрашивает Соня.
— Сама не знаю.
Она дергает плечом, листая графики “Риск падений у пациентов”.
— Выходит, не было никакой аварии?
— Не было.
— Зачем она всем говорила, что вы погибли?
Соня закрывает папку. Видно, с какой силой она стискивает края.
— Моя мать была наркоманка, патологическая лгунья и еще черт знает кто. Она не могла сказать правду даже о погоде.
— Простите, — говорю. — Она была из тех, кто всех вовлекает в свою орбиту, понимаете?
— Не совсем.
— То есть... никто из нас не мог ей отказать. Все мы старались заслужить ее любовь.
— Так вы ничего подозрительного не замечали? Ни намека?
Смотрю ей прямо в глаза:
— Ни намека.
Соня фыркает.
— Вам видней.
— Мне же было всего двенадцать.
Она и на это фыркает.
— Она правда повредила спину, когда играла в теннис? — спрашиваю я. — Так она и пристрастилась к таблеткам?
— Вот что, — отвечает Соня, — таблетки она пила, потому что ей нравилось. И воровала, потому что нравилось.
— Или потому что не могла остановиться? — предполагаю я.
— Слышали бы вы себя! После всего, что случилось.
Киваю со вздохом.
— Порой мне страшно, что и во мне это заложено, — добавляет она, понизив голос. — Это наследственное.
— Нет, — возражаю я. — Нет. Не думаю.
— Но есть исследования на эту тему. — Она пытается содрать с папки ярлык. — Она хоть раз... говорила обо мне?
Знаю, что она хочет услышать.
— Постоянно, — отвечаю, — без конца твердила, как без вас скучает. Какая вы хорошенькая. Она хранила ваш локон и фотографию, где вы с отцом на пляже.
— Вот как?
— Да-да. Это было у нее самое дорогое.
— Она бросала меня дома одну, а сама уходила за таблетками. Кажется, это первое, что я помню в жизни, — как молотила в запертую дверь.
— Простите, — повторяю я в который раз.
— Отец рассказывал, что пытался с ней поговорить, когда понял, что происходит, и она билась в истерике, клялась, что это в последний раз, что будет лечиться, что для нее нет ничего дороже нас, — и он ей поверил. Но все повторялось раз за разом.
— Сколько вам было — три? Четыре?
— Четыре, когда ее лишили родительских прав. Отец, по его словам, ждал, что в суде будет настоящая битва — Крамер против Крамера, — но она просто-напросто отказалась от прав и сбежала в Веллингтон. Начала новую жизнь. И даже не пыталась за меня бороться.
— А связь с вами она поддерживала?
— Прислала мне подарок, когда мне было почти пять лет, перед школой. Коробку начатых блокнотов, полудохлые маркеры. Треснутую точилку. Видимо, кто-то выбросил. Когда она начинала с вами новую жизнь.
Я молчу — не извиняться же снова.
— В Веллингтон я приезжала один раз, — продолжает она. — Мне было двадцать. Пошла на то место, где это случилось, — к школе. Не знаю, что я ожидала там увидеть. Отцу так и не рассказала. Он к тому времени... совсем сбился с пути.
— Вы нас выследили? — не могу я сдержаться — но тут входит другая сиделка. Увидев меня, смотрит на Соню, подняв брови: нарушаете правила.
Соня берет в руки папку, смахивает с колен невидимые пылинки.
— Спасибо, что поделились опасениями, Джастина. Не волнуйтесь, прослежу за этим.
Хочется говорить с ней еще и еще, смотреть на ее губы, на лоб, видеть теплый блеск карих глаз. Представлять, что миссис Прайс вернулась, что прошлого не было. Я хочу знать, подозревала ли она что-нибудь до нынешнего дня, но она мне этого не откроет.
— Ну, мне пора. — Она встает. — Ваш отец уже заждался душа.
Вернувшись в комнату, Соня помогает отцу подняться, приговаривая:
— Вот так, мистер Крив. Все хорошо, держу вас. Отлично. Вот так, вот так. Да, я держу. Молодчина. А теперь поведу вас в ванную. Сюда, сюда. Так. После душа сразу лучше себя почувствуете.
— Вы сама доброта, — говорит отец. — Повезло мне. — И переводит взгляд на меня: — А это кто?
— Ваша дочь, Джастина.
— Нет. Совсем на нее не похожа.
— Как выглядит ваша дочь? — спрашиваю я.
— Ну... — Отец медленно поворачивается ко мне. — Ну... волосы светлые, волнистые. Невысокая, стройная. Карие глаза.
Точь-в-точь Соня.
Или миссис Прайс.
— Но она никогда меня не навещает, — продолжает он. — Наверное, за границу уехала.
— Сейчас многие уезжают, — говорит Соня (которая тоже скоро уедет. В следующий раз я ее не застану. Больше мы ее никогда не увидим.)
— Что это? — Отец указывает на мое запястье.
— Просто браслет.
— Дайте посмотреть.
Протянув руку, показываю то, что припрятала, когда мы выносили вещи из дома миссис Прайс, — то, что мне принадлежало по праву. Не зная, кто я, кто я на самом деле, отец касается крохотных золотых рук с кружевными манжетами и самоцветными колечками. Такая красота, что жаль с ней расстаться.
— Дорогая, — повторяет он, когда Соня его уводит. — Дорогая.
УДК 821.111
ББК 84(8НоЗ)
Ч-58
Pet by Catherine Chidgey
Copyright © 2023 by Catherine Chidgey
Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения владельца авторских прав.
Книга издана при содействии United Agents Ltd. и Агентства Ван Лир
Кэтрин Чиджи Ч-58 Птенчик: Роман / Пер. с англ. М. Извековой. — М.: Фантом Пресс, 2025. — 416 с.
ISBN 978-5-86471-997-8
© Марина Извекова, перевод, 2025
© Андрей Бондаренко, оформление, 2025
© “Фантом Пресс”, издание, 2025