— Я знаю, — спокойно ответил он. — Что вы можете заставить любой вопрос звучать как требование.

— Ты должен также знать, что я звезда!

— В Италии, да. В Лондоне и многих других городах тоже, я уверен. Здесь… вы, похоже, просто очень громкая и грубая женщина, которая ищет себе оркестр.

— Ты только посмотри, как этот со мной разговаривает! — она обожгла глазами своего напудренного компаньона, который, как полагал Мэтью, был ее управляющим. Он вспомнил, что в «Булавке» говорилось, что не только сама знаменитость была похищена, но и кое-кто из ее свиты.

Тем временем мадам Кандольери прищурилась, не дождавшись реакции от своего растерявшегося спутника, и вновь обратила пламенный взор на Мэтью:

— Questo deve avere le palle di ottone per andare con la sue orecchie in ottone!

Мэтью разобрал что-то про железные яйца и железные уши. Он пожал плечами.

— Почту это за комплимент. А теперь… почему бы вам не присесть и не успокоиться?

— Успокоиться? Успокоиться?! — дива сморщила пухлые губки, грудь ее, казалось, раздалась в размерах, и Мэтью с трудом удержался от намерения схватиться за край стола, чтобы ближайший крик этого средиземного циклона не сдул его к дальней стене. Но затем набухающий бюст опустился, губы расслабились и избавились от морщинок праведного гнева, дива склонила голову набок, словно пыталась рассмотреть сидящего перед ней молодого человека под другим углом. — Кто ты такой, черт возьми?

— Говорите и в самом деле, как Персефона, — заметил он, вспомнив, что это было еще одним именем Царицы Аида, правда он не имел ни малейшего понятия, какую оперу она должна была исполнять.

— Si. И я, наверное, скорее, проговорю всю свою партию, чем буду петь ее без оркестра. Как тебя зовут?

— Мэтью Корбетт. А вас? — последний вопрос он адресовал ее запуганному управляющему.

— Его зовут fango [грязь (ит.)] за то, что втянул меня в это! А в лучшие свои времена его звали Джанкарло Ди Петри.