С другой стороны, я мог его и расстроить – путём разбивания зеркала. Да, там, за шкафом, изрядно темно было. Я и снял со стены в ванной зеркало, чтобы светить отражённым светом. Физик, итить, оптик-монтаж-эксперимент.

Я и полы так мыл, с таким освещением. И совершенно ненавязчиво то зеркало уронил. Оно – на три куска. Йопт! Говорят, примета зело недобрая. Может, домовому от разбитого зеркала становится физически неприятно, и он через то страдает нечеловеческими страданиями? Отставить макать капитана!

Короче, расстроился товарищ, или нет, и зачем он хлопал, да и он ли хлопал вообще – всё это науке пока неизвестно. Но, в любом случае, сна у меня всё равно уже ни в одном глазу не наблюдалось. А потому, насторожившись, я насторожился настолько, что как-то незаметно, само собой, на поверхность моего мозга всплыло ценное воспоминание из какой-то доисторической телепередачи – о том, как иные люди, убывая на новое место, зачем-то крестят там углы свечами. От такого, мол, воздействия фэн-шуй помещения мгновенно становится благочиннее, а духи местности смиряются с происходящим и начинают угомоняться!

А ведь я как раз днём, будучи убираючись, обнаружил в хозяйском буфете именно такие свечи – их-то я и решил поджечь. Подумал ещё: вдруг именно в процессе поджигания вспомнятся мне заодно и технические детали того, что именно при этом надлежит говорить и какими руками махать?

Но детали не вспомнились. Потому что – долго ли, коротко ли – но получилось так, что в процессе осуществления грандиозного замысла мне пришлось поднимать с пола упавший коробок спичек. А просто так нагибаться я в настоящий момент не способен по причине пошатнувшегося здоровья и чрезмерно больной спины – приходится садиться на корточки, как штангист-тяжелоатлет, кряхтя и шатаясь.

Сие-то меня и погубило. Потому что, разгибаясь обратно, в вертикальное положение, я неожиданно встретил своей головой открытую дверцу того самого буфета. Которой ровно секунду назад на этом самом месте не было. Она, получается, сама открылась, от дуновения ветра.

А следует заметить, что я в тот вечер был стремителен и резок, как винторогий степной сайгак. Потому что меня жизнь чего-то поддостала, и я заметно нервничал. Оттого моя голова обладала такой немалой силой удара, что не будь дверца буфета оббита снизу металлической полосой, она вполне могла бы пострадать, причём весьма ощутимо. Я вполне мог бы пропахать головным отростком эту самую дверцу примерно до середины, оставив в её структуре неизгладимый след на всю оставшуюся жизнь.