Что же будет? Как жить, а вернее — выживать, сначала попросту ища спасения, а после — зачиная продуманное долгое возрождение?..
Внезапно его пробрала дрожь, и он замер прямо посередине улицы, уцепив ворот шинели судорожно сведенными пальцами.
Все как бы качнулось и поплыло перед глазами: серо-черные колонны Рейхстага, Бранденбургские ворота, аккуратный ряд машин с хромированными облицовками радиаторов у входа в канцелярию фюрера, красные стяги с упрямой, будто готовой к решительному повороту свастикой, недвижимые фигуры охраны СС…
Словно мягкий прозрачный поток воды обрушился на реальность, смывая ее, и явилась хрупкая, но ясная и резкая в своих красках картина: тот же Рейхстаг, но уже без купола, цветные одежды странной разноликой толпы у главных ворот Германии, неон вывесок на новеньких многоэтажных домах с призматическими широкими окнами; домах, стоящих на месте бункера; затаенный уют ресторанов и магазинчиков, и — лишь один знакомый старый дом, оставшийся на этой улице, зажатый в тиски новостроек, дом в осколочных и пулевых выбоинах, упрямо отторгавших шпаклевку, посланец прошлого, чудом уцелевший кусочек истинного Берлина. Его, Фридриха Краузе, Берлина.
— Штандартенфюрер? Вам нездоровится?
Серебряный череп на черном бархате околыша фуражки, мальчишеское лицо в россыпи веснушек, выжидательно-почтительный взгляд…
— Все в порядке, унтершарфюрер.
Перед ним стоял один из офицеров внешней охраны бункера.
Чисто механическим усилием воли Краузе как бы переместил образ его туда, в темень будущего, и нашел отклик — словно в черной ночной воде легонько плеснула рыба, уходя в глубину… Этот уцелеет, этому еще жить.
— Все в порядке, — повторил он, доброжелательно кивнув младшему по званию и — пошел к своей машине.
Устраиваясь на холодной коже заднего сидения, еще раз обернулся в сторону рейхканцелярии.
Да, это все, финал, подумалось отрешенно, как о чем-то давнем и пережитом — так вспоминают о старом ранении, глядя на выбеленный временем шрам.
Видение было дано ему оттуда,