Легостаев надолго сохранил в себе чувство благодарности к Тосе за то, что она, сама того не ведая и ни о чем не догадываясь, взяла из библиотеки первую же предложенную ей книгу, начала ее читать и открыла ему ту страничку, которая своей беспощадностью возвращала его к творчеству.

Ему до самозабвения захотелось рисовать, пусть карандашом, пусть на клочке бумаги. Предчувствие страха от того, что он давно не брал в руки карандаш и уже ничего не сможет создать, долго держал его в своих цепях, но он отважился. Тося послушно принесла ему шершавый листок газетной бумаги, который она долго берегла для письма брату на фронт, и Легостаев, ощутив в пальцах бумагу и огрызок карандаша, понял, что, если бы в этот миг с него сняли повязку и в глаза плеснуло бы зимнее, неяркое солнце, он создал бы на этом клочке бумаги вот этим огрызком карандаша такое чудо, какого еще не создавал.

Тося долго стояла возле него, стояла из чисто девичьего любопытства, ожидая, что́ он станет делать с карандашом и бумагой. Она думала, что Легостаев хочет написать письмо, и уже хотела было предложить ему свои услуги — записать под диктовку, но вдруг, пораженная, опустилась на табуретку.

Карандаш в пальцах Легостаева ожил, стремительно пронесся по бумаге, и неожиданно, как в сказке, на этой бумаге появились штрихи, линии, завитушки, вначале вроде бы совершенно беспорядочные, случайные и бессвязные. Но минута-другая — и Тося ахнула, всплеснув пухлыми руками и прижав ладони к груди: на листе возникало, приобретая все более ясные и отчетливые очертания, лицо девушки, казалось бы, вовсе не знакомой Тосе. Но вот еще несколько штрихов, и Тося уже не смогла сдержать восхищения: с листа бумаги на нее, Тосю, смотрела она сама!

— Нет, не верю, не верю! — с изумленной радостью прошептала Тося. — Афанасий Клементьевич, вы же меня ни разу не видели…

Легостаев молча протянул ей листок. Федор изумленно свесился к нему с соседней койки. Вся палата пришла в движение, раненые возбужденно тянули руки к листку.

— И мне покажите…

— Сестричка, дай взглянуть!

Если бы они могли, то вскочили бы на ноги. Листок как птица полетел из рук в руки. И всех, кто смотрел на него, удивляло не столько то, что девушка, нарисованная Легостаевым, была похожа на Тосю, как то, что незрячий человек мог рисовать.

— Вы же меня не видели! — снова повторила Тося.

— А я — волшебник, — улыбнулся Легостаев.

Он не стал говорить ей о том, что каждый день слышит ее голос, чувствует прикосновение ее руки, когда она дает ему лекарство, внимательно воспринимает все, что рассказывают о Тосе его товарищи по палате.