…А Легостаев каждый день безуспешно ждал прихода Глеба или хотя бы телефонного звонка от него. Теперь, когда Глеб не появлялся, Легостаев пожалел, что так быстро отпустил его, не успев расспросить подробнее о сыне. Шли дни, и он совсем потерял надежду вновь увидеть Глеба.

Легостаев все чаще уходил из дому. Одному стало совсем невмоготу. Он выходил засветло и часами бродил по малолюдным арбатским переулкам порой до самой полуночи.

Однажды он шел по тропке, вытоптанной среди высоких сугробов в причудливо изогнутом переулке, и еще издали заприметил высокого молодого человека в шинели без знаков различия, с заметным усилием опирающегося при ходьбе на костыль. Что-то бесконечно знакомое в этом человеке бросилось ему в глаза, едва он увидел его, и Легостаев, враз поддавшись азарту неожиданной и желанной встречи, ускорил шаг. Тропка была узка, они не могли разминуться.

Легостаев все пристальнее вглядывался в идущего навстречу человека, мучительно припоминая, где он видел его прежде, и внезапно его озарило:

— Максим!

Он выпалил это имя громко, на едином дыхании, с такой же радостью, с какой он, наверное, произнес бы и имя своего собственного сына, если бы вот так же внезапно увидел его посреди старенького заснеженного арбатского переулка.

Человек с костылем, услышав этот возглас, остановился, будто споткнувшись, и, устало сдвинув на затылок солдатскую шапку, удивленно посмотрел на бегущего к нему Легостаева.

— Вы? — наконец, узнав его, произнес Максим. — Вот и не верь судьбе. Сегодня ночью я вспоминал о вас».

— Вас мучает бессонница? — удивленно и невпопад спросил Легостаев. — В такие-то годы!

Легостаев схватил его за руку, свободную от костыля, изо всей силы затряс, но тут же умерил свой пыл, увидев, что Максим стоит на одной ноге. Совладав с собой, чтобы не задать вопроса о том, что стряслось с ним и где потерял ногу, Легостаев возбужденно заговорил:

— Вспоминали, а разыскать не подумали? Давно бы нашли! Да вместе бы с Ярославой и Жекой — прямехонько ко мне! Ну признавайтесь, черти, виноваты вы передо мной? Сбежали тогда из Велегожа, кинули на произвол судьбы, так хоть теперь-то покаялись бы, разбойники, а?!

Максим стоял молча, недвижимо, будто не слышал или не хотел слышать того, что возбужденно и слишком бодро говорил Легостаев. Лицо его было отрешенным, в глазах застыло выражение стойкой, неизлечимой горечи.

Легостаев вдруг осознал всю нелепость и несвоевременность своих ошалело-бестолковых восклицаний, выпаленных с такой беспечностью и наивностью, будто на земле уже не было войны.