— Еще раз спасибо, — сказал Легостаев. — Знаете, у меня такое чувство, что он жив.

— И хорошо! — подхватил Глеб. — И верьте!

Он произнес это так искренне и горячо, что Легостаев благодарно посмотрел на него и крепко стиснул ему ладонь.

Глеб уже вышел за дверь, когда Легостаев крикнул вслед:

— Адрес! Вы не оставили свой адрес!

— А я, если позволите, буду вас навещать, — сказал Глеб. — Какой у солдата адрес!

— Приходите, обязательно приходите, — несколько раз повторил Легостаев.

— Да я вам еще надоем, — улыбнулся Глеб. — У меня в Москве никого — ни родных, ни знакомых.

Проводив Глеба, Легостаев поспешил в свой кабинет, приник к полевой сумке. Она была почти новой, лишь глянцевитая кожа поистерлась на сгибах. Легостаев отстегнул ремешок, откинул крышку и долго смотрел на притороченный к передней стенке компас и на два карандаша — красный и синий, плотно, как патроны в обойме, сидевшие в кармашках.

В сумке не было ничего, кроме толстой общей тетради в синей ледериновой обложке. Легостаев бережно, как драгоценность, извлек тетрадь из сумки и начал ее листать.

Да, это была тетрадь Семена, его почерк, так похожий на отцовский, его манера сопровождать свои записи наскоро набросанными рисунками-звездочками, лицами людей, какими-то затейливыми знаками. Судя по тетради, она не была дневником в привычном значении этого слова. Скорее, это были беглые записи без какой-то логической связи между собой. Только что пришедшая на ум мысль, конспективный набросок события, цитата из полюбившейся книги, изречение мудреца — все это можно было увидеть почти на каждой странице.

Но какими бесценными показались сейчас эти строки Легостаеву! Словно бы свершилось чудо: сын говорил с ним, и он явственно слышал его, совсем так, как в тот день, когда вернулся из Испании. Легостаев читал дневник, боясь одного: вдруг записи оборвутся.

Семен писал:

«Война еще не началась, но мы знаем, чем она кончится. Уже в первом нашем выстреле по врагу родится победа. А потом, когда мы победим, каждый вспомнит о своей юности. И каждый по-своему «Несчастливая юность, — скажут одни. — Несчастливая потому, что мы не знали веселых забав, туристских костров, мы были голодны, замерзали в снегу и бросались под танки». «Счастливая юность, — скажем мы, если останемся в живых. — Счастливая потому, что со школьной парты пошли мы в бой, сердцем поняли, как нуждается в защите родная земля, научились ненавидеть врага. Счастлив тот, кто познает вкус победы».

«Война еще не началась, но мы знаем, чем она кончится. Уже в первом нашем выстреле по врагу родится победа. А потом, когда мы победим, каждый вспомнит о своей юности. И каждый по-своему «Несчастливая юность, — скажут одни. — Несчастливая потому, что мы не знали веселых забав, туристских костров, мы были голодны, замерзали в снегу и бросались под танки». «Счастливая юность, — скажем мы, если останемся в живых. — Счастливая потому, что со школьной парты пошли мы в бой, сердцем поняли, как нуждается в защите родная земля, научились ненавидеть врага. Счастлив тот, кто познает вкус победы».