Этот великий вопрос приобрел особенную важность, так как к нему приплели несколько последних законопроектов, а также шесть-семь основных положений Великой Национальной Аллегории, и сторонники различных точек зрения вполне логично требовали, чтобы все стояло на месте, пока с него не стронутся дамбы. И вот в этом вопросе Ной и решил занять совершенно независимую позицию. Решение далось ему нелегко, и он долго колебался, пока не понял, что иначе все равно ничего не выгадает. К счастью, его богоподобный находился в таком же затруднительном положении, и все обстоятельства благоприятствовали тому, чтобы показать миру, что значит отстаивать принцип, да еще во время нравственного затмения.

Положение его и в самом деле было немногим лучше. По его словам, все утро даже на улицах каждый моникин, моникинша и моникиненок, каждый бродяга и нищий осыпали его бранью. Удивленный тем, что мой коллега впал в такую немилость у своих избирателей, я не замедлил спросить его о причине.

Капитан заявил, что он не в силах дать никакого разумного объяснения. При принятии резолюции о дамбах он голосовал в строгом соответствии с велениями своей совести, а теперь каждый встречный и поперечный кричит, что его подкупили. Да что там! Даже газеты поносят его за бесстыдную, вопиющую продажность. Тут капитан положил перед нами шесть-семь ведущих газет Бивуака — в каждой из них о том, как он голосовал, писалось с таким презрительным осуждением, словно он и правда украл овцу.

Я вопросительно посмотрел на бригадира. Наскоро пробежав газетные статьи, он улыбнулся и бросил сочувственный взгляд на нашего коллегу.

— Вы несомненно допустили серьезную ошибку, мой друг, — сказал он, — и притом такую, какую в Низкопрыгии редко прощают, а во время затмения великого нравственного Принципа и вовсе не простят.

— Скажите же, в чем я согрешил, бригадир? — воскликнул Ной с видом мученика. — Скажите скорее и прекратите мои страдания!

— Во время вчерашних жарких прений вы забыли как-то объяснить свою позицию, и вполне естественно, что вам приписали худшее из всего, что может прийти в голову моникина. Такой промах погубил бы даже богоподобного!

— Но, дорогой мистер Прямодушный, — мягко заметил я, — наш коллега поступил так, как поступил, во имя принципа.

Бригадир задрал голову и стал водить носом, как слепой щенок, а затем объявил, что он не в состоянии разглядеть названное мною светило, так как оно заслонено диском Денежного Интереса. Теперь я начал понимать, что дело гораздо серьезнее, чем представлялось мне вначале. Ной же, казалось, был совершенно ошеломлен. Видимо, он догадался спросить себя, что он сам додумал бы о поведении коллеги, который подал бы свой голос по такому важному вопросу без какого-либо объяснения.