Ты – потомок людей, которые приплыли сюда со стороны восходящего солнца, мы – дети заходящего солнца.

Мы обращаем наши лица к Великим Пресным Озерам[105], когда хотим поглядеть в сторону наших деревень. Быть может, на восходе лежит мудрая, изобилующая всеми богатствами страна, но страна на закате тоже очень приятна. Мы больше любим глядеть в эту сторону. Когда мы смотрим на восток, нас охватывает страх: пирога за пирогой привозит сюда все больше и больше людей по следам солнца, как будто страна ваша переполнена и жители ее льются через край. Красных людей осталось уже мало, они нуждаются в помощи. Одна из наших лучших хижин опустела – хозяин ее умер. Много времени пройдет, прежде чем сын его вырастет настолько, чтобы занять его место. Вот его вдова, она нуждается в дичи, чтобы прокормиться самой и прокормить своих детей, ибо сыновья ее еще похожи на молодых реполовов, не успевших покинуть гнездо. Твоя рука ввергла ее в эту страшную беду. На тебе лежат обязанности двоякого рода: одни – по отношению к Волку, другие – по отношению к его детям. Скальп за скальп, жизнь за жизнь, кровь за кровь – таков один закон, но другой закон повелевает кормить детей. Мы знаем тебя, Убийца Оленей. Ты честен: когда ты говоришь слово, на него можно положиться. У тебя только один язык, он не раздвоен, как у змеи. Твоя голова никогда не прячется в траве, все могут видеть ее. Что ты говоришь, то и делаешь. Ты справедлив. Когда ты обидишь кого-нибудь, ты спешишь вознаградить обиженного. Вот Сумаха, она осталась одна в своей хижине, и дети ее плачут, требуя пищи, вот ружье, оно заряжено и готово к выстрелу. Возьми ружье, ступай в лес и убей оленя, принеси мясо и положи его перед вдовой Волка, накорми ее детей и стань ее мужем. После этого сердце твое перестанет быть делаварским и станет гуронским, уши Сумахи больше не услышат детского плача, мой народ снова найдет потерянного воина.

– Я боялся этого, Райвенук, – отвечал Зворобой, когда ирокезский оратор кончил свою речь. – Я действительно боялся, что дело примет такой оборот. Однако правду сказать недолго, и она положит конец всем ожиданиям на этот счет. Минг, я белый человек и рожден христианином, и мне не подобает брать жену среди краснокожих язычников. Этого я не сделал бы и в мирное время, при свете яркого солнца, тем более я не могу это сделать под грозовыми тучами, чтобы спасти свою жизнь. Я, быть может, никогда не женюсь и проживу всю жизнь в лесах, не имея собственной хижины, но, если уж суждено случиться такому, только женщина моего цвета завесит дверь моего вигвама. Я бы охотно согласился кормить малышей вашего павшего воина, если бы мог это сделать, не навлекая на себя позора, но это немыслимо, я не могу жить в гуронской деревне. Ваши молодые люди должны убивать дичь для Сумахи, и пусть она поищет себе другого супруга, не с такими длинными ногами, чтобы он не бегал по земле, которая ему не принадлежит. Мы сражались в честном бою, и Волк пал; всякий храбрец должен быть готов к этому. Ты ждешь, что у меня появится сердце минга, с таким же основанием ты можешь ждать, что на голове у мальчика появятся седые волосы или на сосне вырастет черника. Нет, минг, я белый, когда речь идет о женщинах, и я делавар во всем, что касается индейцев.