В гаарде кипела шумная деятельность по случаю приближающейся ярмарки. Осматривали запасы товаров и предпринимали беспрестанные небольшие поездки по соседству, чтобы заключать меновые сделки с другими купцами. Отобранные припасы нагружали в лодки и переправляли в Линген, где наполняли лавку Гельгештада самыми разнообразными предметами; обходились с ними очень бережно, защищая их от сырости. Так проходили целые недели в труде.

Между тем, писец съездил в Тромзое и вернулся оттуда. Олаф провожал его. Гельгештад и все домашние думали, что он не вернется. Однако, Павел Петерсен знал средство не только заманить его с собой, но и заставить вернуться. Олаф сделался в его руках мягким воском, из которого он лепил все, что ему угодно. Он заставил норвежца решиться на поездку с ним, упрашивая его по нескольку раз, а в Тромзое с такой задушевностью представил ему, как Ильда будет скучать, если он теперь покинет Лингенфиорд, и что неприлично уезжать перед самой свадьбою.

— Я знаю, добрый Олаф, — говорил он ему, — какие желания ты лелеял и, право, после себя я всего охотнее отдал бы тебе Ильду. Но я не могу этого переменить, ты знаешь Гельгештада, знаешь, что случилось. Очень возможно, что Ильда сделала бы и другой выбор, я этого не отрицаю, но обстоятельства сложились так, а не иначе, и нам не хотелось бы из-за этого терять друга.

Таким образом, Олаф вернулся. На возвратном пути Павел употребил в дело всевозможную лесть, чтобы уничтожить малейшее недоверие в честной душе своего спутника. В одном пункте они сходились оба — это в ненависти к Стуре и на этом-то писец основывал свой план, желая воспользоваться помощью Олафа в своем новом предприятии, Достаточно подготовив его, он ему открыл то, что придумал.

— Я сообщу тебе, — начал он, — как хочу поймать самонадеянного дворянина в его собственные сети и наказать его. Ты знаешь, что теперь делают лапландцы, никто не уверен в своей жизни, покидая свой дом. Ты сам познакомился с их дерзостью.

— Этот пес, Мортуно, поплатится мне за то, что он сделал, — воскликнул Олаф, которого всегда раздражало воспоминание о его приключении.

— Я думаю, что он попадется в твои руки, — отвечал Павел, — но еще более того ты можешь отомстить и его сообщнику Стуре. Без него этот малый никогда бы не осмелился тебя оскорбить. Стуре с Афрайей одним лыком шиты. Все постыдные дела старого плута поддерживаются им. Я слышал, как он говорил, что не удивляется тому, что лапландцы, побуждаемые отчаянием, стремятся сами восстановить свои права, что это положение дел не может продолжаться, что притесненным надо оказать защиту.