— У меня раздроблены оба бедра… — прошептал Ганс еле слышно.

«Осталось ждать еще две-три минуты, — думал лейтенант. — Сейчас они уже запускают моторы, но я останусь рядом с Гансом. Сейчас это самое важное… Ну хорошо, останусь, а чем я могу ему помочь? Этих раненых никто никуда не повезет — в лучшем случае американцы или канадцы, если у них будет на это время. Но и тогда нам все равно не придется быть вместе, так как Ганс не офицер, а раз не офицер, то в глазах командования, каким бы оно ни было, уже не человек. В этом отношении у господ из-за океана точно такие же взгляды и порядки, как и у пруссаков».

— Оставь эти иллюзии. Поздно. — Рорбек бросил взгляд на часы и горько улыбнулся, словно угадал, как долго он еще сможет наблюдать за бегом стрелок.

— Ничего не поздно! Тебе срочно нужна квалифицированная помощь! Вот что для тебя сейчас самое важное!

— Хинрих, побудь еще немного со мной. — Рорбек закрыл глаза, утомленный тем, что ему пришлось произнести несколько слов.

Фельдфебель-санитар спустился в подвал. Бинокль висел у него на груди.

— Фельдфебель, неужели у вас нет врача? — спросил Тиль у него.

— Убит сегодня утром, господин лейтенант!

— Ты можешь дать вахтмайстеру что-нибудь болеутоляющее? Морфий, например?

— Конечно, — ответил санитар, разыскивая в своей сумке ампулы.

Повязка на бедрах Ганса потемнела от крови. Когда санитар сделал ему укол, тот даже не пошевельнулся.

— Он сейчас быстро уснет. Дыхание у него неглубокое.

— Спасибо. Это мой друг.

Фельдфебель направился в противоположный угол.

Ганс Рорбек, который всегда был очень спокойным человеком, и сейчас на грязной соломенной подстилке лежал совершенно спокойно; ему было всего-навсего двадцать восемь лет, а по виду можно было дать все сорок: на лице залегли глубокие морщины.

Тиль начал вспоминать, когда он увидел Рорбека впервые. А было это в сорок первом году северо-западнее Киева, когда они вылезли на рассвете из бомбовой воронки, не имея ни малейшего представления о том, что их ждет.

На лице Ганса ничего не отражалось, оно было безжизненным.

Когда человек находится на грани между жизнью и смертью, он становится суеверным.

«Я и сам был в таком положении, — вспомнил Тиль. — Было это весной сорок второго года, когда я лежал в тифозном бараке где-то недалеко от Орла. На улице мороз. Смерть тогда буквально смотрела мне в глаза. Ни врачи, ни санитары не верили в мое выздоровление. Мою кровать, стоявшую у батареи, уже обещали другому больному. Все ждали, что я вот-вот умру. А я нутром чувствовал, что выживу. Вот и Ганс…»