– Я вас не понимаю.
– Это не важно, дорогой друг.
– Что значит не важно? Если у вас есть совесть, есть разум, отвергающий это безумие, подчинитесь им… Знаю, что у вас имеется достаточно мужества, чтобы никому ничего не доказывать. Если они воспримут ваше поведение как-то иначе, им же хуже.
– Скажем так: это роскошь, которую я себе позволяю.
– Как вы сказали? Драться за сомнительную честь – по-вашему, роскошь?
– Я бьюсь не за свою честь, дон Эрмес. Моя честь никогда меня особенно не беспокоила. По крайней мере то, что обычно понимают под этим словом.
Библиотекарь смотрит на корешок книги, раскрытой и лежащей обложкой вверх – «
– Это письмо для ваших сестер… – произносит дон Эрмохенес. – Вас не беспокоит, что они останутся одни? Вы представляете себе, что они почувствуют, если…
– У них есть кое-какие сбережения, на которые можно прожить, и акции компании в Карракасе.
– Но они будут тосковать по вас. Я говорю о чувствах.
– О да. Скучать они будут очень сильно. Мы рано остались сиротами, и одна из причин, по которым я оставил море, была забота о них. А они, в свою очередь, так и не вышли замуж, чтобы заботиться обо мне. Мы все эти годы прожили вместе, и, конечно, они будут скучать, если я… Сестры – единственный укор совести, который я чувствую. Только он мешает мне быть в гармонии с этим миром.
– Что же касается Академии…
– Тут я спокоен. Вы обо мне позаботитесь, я в этом не сомневаюсь. И все устроите надлежащим образом: «Адмирал сразился за честь своей родины и достоинство Королевской армады…» Безупречный аргумент, который всем покажется убедительным. В мою честь устроят внеочередное заседание, секретарь Палафокс напишет протокол, вот и все… Кстати, еще кое-что. Сделайте все возможное, чтобы меня не отпевали. А не то вернусь с того света и дерну вас ночью за ногу.
– Вы неисправимы!
– Честно сказать, староват я для всякой ерунды.
Дон Эрмохенес снова чувствует мучительное беспокойство. Он протягивает руку, чтобы коснуться рукоятки рапиры: позолоченная гарнитура, узкий и острый клинок, забранный в черные кожаные ножны.
– До чего же абсурдна и противоречива Франция, – говорит библиотекарь. – С одной стороны, светоч разума и просвещения, с другой – родина всех этих дуэлей… Этот ужасный обычай – то и дело чувствовать себя оскорбленным и во всем видеть обиду…