– Видите ли, честь… – начинает он и снова смолкает.

– Что не так с моей честью?

– Я имею в виду не вашу честь, мсье. Я говорю о дочери. Честь Генриетты.

Хозяин вновь умолкает, смутившись. Взгляд его становится почти умоляющим, словно он просит хитроумного Рапосо о помощи, дабы преодолеть непростой участок беседы. Ему явно не по себе. Однако Рапосо по-прежнему смотрит на него молча, как и раньше, чуть прикрыв глаза, с дымящейся во рту сигарой.

– Вы лишили невинности нашу дочку, – выдавливает из себя Барбу.

Снова множественное число. Рапосо, который едва сдерживает смех – всему свое время, – представляет, как мадам Барбу стоит в коридоре, накинув на плечи вязаную шаль и прижав к двери ухо, в ожидании исхода беседы.

– А чего вы хотите от меня? – лениво спрашивает Рапосо.

Хозяин рассматривает свои руки, словно в чем-то сомневается. Свет масляной лампы освещает его лицо и делает щеки темными и впалыми, отчего кажется, что он по-настоящему страдает.

– Я требую удовлетворения.

На сей раз Рапосо не выдерживает: вынимает изо рта сигару и заходится искренним, бесстыжим хохотом.

– И что вы собираетесь защищать?

– Честь моей дочери Генриетты.

– Про честь я уже слышал. Что еще?

– Как утверждает ее мать, она в положении…

– Вы кому сказки рассказываете? Я в Париже пятнадцать дней!

Смутившись, хозяин снова прячет взгляд.

– Я в этом мало что смыслю, мсье… Это больше по женской части.

– По женской, вы говорите?

– Да, мсье.

– А в чем заключается это ваше «удовлетворение»? Вы ведь не станете требовать, чтобы я на ней женился?