Однако это не помешало Хадзону и Фитчу через два года выступить со своей «Рэд, Уайт энд Блю». Но у них… у них все было основано на словах.

— Почему? Ведь видели их отплытие и то, как они прибыли в Маргейт, около Лондона?

— Да, видели. Видели, как они прибыли через 38 дней. 38 дней… Для перехода, который был на добрую треть короче, мне понадобилось 46, и нельзя сказать, что я тащился как старая телега. Из Нью-Йорка в Лондон за 38 дней. Скорость почти клиперская! Теперь тебе понятно?

Трое слушавших молчали.

— Ты никогда не видел, и вы, французский капитан, никогда не видели, как на борт судна поднимают вельбот? В открытом море?

— Видел, конечно, раз сто, а то и больше.

— Ну вот. Многие считают, что это именно они и сделали. Мне, конечно, неудобно высказывать свое мнение, могут подумать, будто я боюсь за свою славу. А чего бояться? Все равно их было двое, а я совсем один.

Джонсон замолчал на мгновение, потом продолжал, немного понизив голос:

— Я это хорошо знаю, мне самому предлагали прокатиться вместе с лодкой на одном корабле.

— Правда?

— Да. Об этом я расскажу в свое время. Турецкое судно. Никто ничего не узнал бы…

И если бы я не встречал корабли, которые могут подтвердить, день за днем, что видели меня в море, мне не поверили бы. Но они… следуя по обычному судоходному пути, ни разу никого не встретили… Я могу только сказать, что это по меньшей мере сомнительно.

— Гм. Но все-таки (говорил Жобиг, Том уткнулся в свой блокнот, отец внимательно слушал, потягивая пиво)… все-таки до твоего плавания был «Нонпарейль».

— Да, в 68-м. Презабавная машина!

— Я видел его! — воскликнул Жобиг. — Мне было десять лет, по я все отлично помню. Мне едва удалось убежать от одного рыжего, еще рыжее тебя, Том. Мы с приятелями забрались внутрь, и он долго гнался за нами. Это была настоящая гонка по нью-йоркским докам! Я прекрасно помню «Нонпарейль» — огромный плот…

— Совсем не огромный, просто ты был слишком мал. Он состоял из трех резиновых сигар длиной по семь с половиной метров, привязанных веревками к настилу из досок. На палубе была поставлена палатка для команды.

О, когда Майке, Миллер и Мэллен объявили, что отправляются на этом сооружении в Европу, со всех сторон посыпались мрачные предсказания.

Должен признаться, я тоже считал их обреченными: что станет с резиной после длительного пребывания в морской воде? Никто не испытывал ее. Вдруг порвутся сигары? Будет ли плавать деревянная палуба? А если и будет, то наверняка плохо и не сможет выдержать веса парусов. И, наконец, дрейф. Плот мог двигаться только с попутным ветром.