— Насколько я понимаю, он говорит по-английски ничуть не хуже самих чертовых англичан, о нем я слышу уже не первый год. По-твоему, в Америке я смогу выставить в клетке белого человека, говорящего по-английски? Абдула, ты вечно твердишь, что мы, белые, чокнутые, а у самого-то с головой все в порядке?

— Вы не поняли, — ответил араб. — Полученное ранение лишило его дара речи и способности понимать человеческий язык. В этом смысле он ничем не отличается от любого из ваших животных. Они же не могут никому пожаловаться — их все равно не поймут — вот и он не сможет.

— Афазия, — пробормотал Краузе.

— Как вы сказали, сахиб?

— Так называется болезнь, в результате которой теряется способность говорить, — пояснил Краузе. — Она вызывается повреждением мозга. Но в таком случае дело принимает иной оборот. Твое предложение выглядит заманчивым и вполне реальным, но все же…

Он заколебался.

— Вы не любите англичан, сахиб? — спросил Абдула.

— Еще как! — выпалил Краузе. — А почему ты спросил об этом?

— Он — англичанин, — ответил араб елейным тоном.

— Назови свою цену.

— Расходы на сафари — ничтожная сумма — и стоимость одного льва.

— Такая знатная добыча, а ты что-то скромничаешь, — засомневался Краузе. — Почему? Я думал ты заломишь как всегда грабительскую цену.

Глаза араба сузились, лицо исказилось гримасой ненависти.

— Он мой враг, — процедил Абдула.

— Сколько времени потребуется?

— Около месяца.

— Жду ровно тридцать дней, — сказал Краузе. — После этого отплываю.

— Мне скучно, — захныкала девушка. — Момбаса! Как я ненавижу этот город!

— Вечно ты недовольна, — проворчал Краузе. — Дернул же меня черт связаться с тобой. Через три дня отплываем, независимо от того, явится эта арабская собака или нет. Тогда у тебя, я надеюсь, появится для нытья новый повод.

— Абдула, наверное, привезет очень интересный экспонат? — спросила девушка.