— А Теди сейчас в Бауцене?

— Да… И никакой связи. Бывает иногда у него только дочь, Муника.

— А через нее?

— Трудно… Эх, если бы удался тогда его побег! Говорили, что все сорвалось из-за капли масла…

— Но ведь так это и было. Вахтман, которого удалось привлечь, смазал замок, чтобы бесшумно отпереть камеру, а масло потекло по двери… Заметили, подняли тревогу… Машина-то стояла рядом с тюрьмой. Еще бы пять минут, и Тельман был бы на воле…

— А в Праге мне говорили, — возразил Уриг, — что в партийном центре оказался предатель. Это его работа. Потом начальник тюрьмы сам распространил версию с каплей масла, чтобы вывести из игры провокатора. Раскрыли его через несколько лет…

…Для Роберта Урига эта встреча с друзьями на конспиративной квартире оказалась последней. Через несколько месяцев, тоже с помощью провокатора, его арестовали. Разгромили всю организацию. Токарю Уригу удалось создать большую антифашистскую группу — сотни людей работали на трех десятках берлинских предприятий. Многих подвергли нечеловеческим пыткам, особенно самого Урига и его товарищей — Ремера, Закса. Двадцать человек не выдержали пыток, умерли во время «следствия». Следствие длилось долго. В гестапо на Принц-Альбрехтштрассе рассчитывали обнаружить и остальных. Не удалось. Тогда всех арестованных расстреляли — сто шестьдесят человек…

Антон Зефков с грустью вспоминал последнюю встречу с Уригом, его слова о помощи Советской Армии в борьбе с вооруженным фашизмом. Тогда он сказал: «Помощь Красной Армии, защита Советской России должна быть высшей формой нашей борьбы с фашизмом. Это борьба за нашу Германию. Пусть враги говорят о нас что угодно, но скажу вам прямо, мы сами искали связи с Советами, чтобы предупредить их о военной угрозе. Не знаю, дошли ли наши сигналы. Буби несколько раз опускала в почтовый ящик советского посольства наши письма».

И еще запомнилась Антону Зефкову улыбка Урига, открытая, добрая. Он так хорошо улыбался, когда говорил с друзьями…

Вместе с другими арестовали Буби. Взяли на улице, когда она шла домой с маленьким чемоданчиком, в котором лежала военная форма парашютиста, прибывшего в Берлин. О листовках, которые Буби называла «переводными картинками», в гестапо не дознались. И юнга Кройзингер, плававший на «Марии-Луизе», тоже остался неизвестен. Выдала форма обер-ефрейтора германской армии, лежавшая в маленьком дорожном чемодане. Чья это одежда, Буби не могла объяснить. Пытали ее жестоко, она ничего не сказала. Ее тоже приговорили к смерти.

5

Ильза Штёбе терялась в догадках. Было от чего прийти в отчаяние. Уж сколько дней, даже недель она была лишена связи с Москвой. А информация важная, необходимая, особенно сейчас, когда под Москвой разворачивались такие события, лежала мертвым грузом. Немецкое радио с утра и до ночи гремело о близкой победе над большевистской Россией. Передачи перемежались грохотом победных маршей, звуками музыки. Барабанная дробь, визг флейт постоянно стояли в ушах, усугубляя чувство бессилия Альты…