«Я, как всякий советский человек, — писал он, — в момент, когда решается вопрос о существовании нашего государства и нас самих, горю желанием принести пользу моей Родине. Бесконечное ожидание (почти год!) при сознании того, что я, безусловно, имею в себе силы и способности принести существенную пользу моей Родине, страшно угнетает меня. Как русский человек, я имею право требовать дать мне возможность принести пользу моему Отечеству в борьбе против злейшего врага. Дальнейшее пребывание в бездействии я считаю преступным перед моей совестью и Родиной. Я вполне отдаю себе отчет в том, что очень вероятна возможность моей гибели при выполнении заданий разведки, но смело пойду в тыл врага, так как сознание правоты нашего дела вселяет в меня великую силу и уверенность в конечной победе. Это сознание даст мне силу и уверенность выполнить мой долг перед родиной до конца. Прошу довести до сведения руководства этот рапорт».

«Я, как всякий советский человек, — писал он, — в момент, когда решается вопрос о существовании нашего государства и нас самих, горю желанием принести пользу моей Родине. Бесконечное ожидание (почти год!) при сознании того, что я, безусловно, имею в себе силы и способности принести существенную пользу моей Родине, страшно угнетает меня. Как русский человек, я имею право требовать дать мне возможность принести пользу моему Отечеству в борьбе против злейшего врага. Дальнейшее пребывание в бездействии я считаю преступным перед моей совестью и Родиной.

Я вполне отдаю себе отчет в том, что очень вероятна возможность моей гибели при выполнении заданий разведки, но смело пойду в тыл врага, так как сознание правоты нашего дела вселяет в меня великую силу и уверенность в конечной победе. Это сознание даст мне силу и уверенность выполнить мой долг перед родиной до конца.

Прошу довести до сведения руководства этот рапорт».

Как понятны были эти настроения полковнику.

Беседа с Кузнецовым происходила как раз в то самое время, когда Григорий Николаевич сам рвался на фронт, писал рапорт, говорил с Директором и получил категорический отказ… Но теперь ему самому предстоял разговор, в котором следовало убедить Кузнецова набраться терпения.

Разговаривали по-немецки, и Беликов был поражен чистотой произношения, отсутствием малейшего акцента, легкостью, с которой Кузнецов объяснялся на чужом языке.

— Откуда вы так хорошо знаете немецкий? — спросил он. — Это ваш родной язык?

— Да нет… Занимаюсь с детства. Сначала в школе, была у нас учительница-немка, потом на Уралмашзаводе работало много немецких инженеров, говорили на разных диалектах…