– Нет, – шептал Бертран, – он отчего-то не подвергся тлению. А ведь его не бальзамировали…
– Нет, – шептал Бертран, – он отчего-то не подвергся тлению. А ведь его не бальзамировали…
– Он всегда побеждал, – сказал Маршан. – Победил и тление. – Фраза слишком патетичная для бывшего камердинера. Я услышал в ней голос императора.
– Он всегда побеждал, – сказал Маршан. – Победил и тление. – Фраза слишком патетичная для бывшего камердинера. Я услышал в ней голос императора.
После чего Маршан вынул бумагу и прочел несложные и странные строки:
После чего Маршан вынул бумагу и прочел несложные и странные строки:
– Император завещал передать вам: он всегда знал, что вернется в свой город, и Париж еще услышит знакомое: «Да здравствует император!»
– Император завещал передать вам: он всегда знал, что вернется в свой город, и Париж еще услышит знакомое: «Да здравствует император!»
Мой сын сказал, что все это было написано… рукой самого императора! И тогда вся компания прокричала над открытым гробом:
Мой сын сказал, что все это было написано… рукой самого императора! И тогда вся компания прокричала над открытым гробом:
– Да здравствует император!
– Да здравствует император!
Теперь я уверен: Маршан все знал. И император знал, что не подвергнется тлению…
Теперь я уверен: Маршан все знал. И император знал, что не подвергнется тлению…
Я пошел встречать его гроб, когда он прибыл во Францию, хотя сын отговаривал – декабрь, ледяной ветер… Я стоял в толпе. И в меркнущем свете (мои глаза!) неясно видел, как гроб, покрытый черным покрывалом, плыл в воздухе, качался на фоне парусов.
Я пошел встречать его гроб, когда он прибыл во Францию, хотя сын отговаривал – декабрь, ледяной ветер… Я стоял в толпе. И в меркнущем свете (мои глаза!) неясно видел, как гроб, покрытый черным покрывалом, плыл в воздухе, качался на фоне парусов.
Император вернулся.
Император вернулся.
Я сильно простудился. Встану ли?..