У окружающих поступок Тинкоммия вызвал не сочувствие, а озлобление: разгневанная толпа стала напирать на него, и Катон счел необходимым вмешаться.

– Ни с места! – выкрикнул он, выхватив меч и потрясая штандартом. – Молчать!

Люди замерли, выкрики стихли. На римского центуриона смотрели с негодованием, однако открыто выступить против него никто не решался. Катон обвел ожесточившихся горожан взглядом, словно бросая вызов самым дерзким из них, а потом посмотрел на несчастную мать, сидевшую на земле и лелеявшую на коленях голову сына, поглаживая холодную щеку.

Сила его сострадания ее горю была столь велика, что у него защемило в груди, однако, сглотнув, он взял себя в руки и вернулся к реальности. Требовалось незамедлительно утихомирить всех недовольных, причем так, чтобы у них не осталось зла против римлян. Союз Рима и атребатов не должен шатнуться. Нравится ему или нет, но сейчас это важнее всего.

– Тинкоммий!

– Центурион?

– Верни голову этому человеку.

– Что? Что ты сказал? – нахмурился Тинкоммий.

– Верни голову этому человеку. Это его трофей.

Тинкоммий ткнул пальцем в женщину:

– Это ее сын.

– Уже нет. Исполняй.

– Нет.

– Я приказываю тебе, – спокойно произнес Катон, придвинув свое лицо к лицу принца. – Я приказываю тебе сделать это… и немедленно. Ну!

На какой-то момент в упрямых голубых глазах кельта вспыхнуло гневное пламя, но после недолгой внутренней борьбы Тинкоммий глубоко вздохнул и кивнул:

– Слушаюсь, командир.

Атребатский принц повернулся к женщине и мягко заговорил с ней. Она взглянула на него в ужасе, не отрывая руки от щеки сына, потом покачала головой:

– Но!