– Я тоже, – отвечает капитан. – Никогда ни о чем подобном не думал.

– Луна в последней четверти, – вставляет лодочник, привыкший наблюдать за ее переменами. – Если небо не затянуто тучами, она светит всю ночь.

– Вы правы, Джек! – говорит Райкрофт. – Теперь я и сам вспомнил.

– В таком случае, – добавляет майор, – мы должны ждать новолуния. Нам нужно, чтобы после полуночи было темно, иначе не сможем действовать. Посмотрим. Когда это будет?

– Через неделю, – быстро говорит лодочник. – Тогда она зайдет, как только сядет солнце.

– Подходит! – говорит майор. – Теперь за ручку!

Склонившись к столу и расстелив перед собой лист бумаги, Уингейт пишет под диктовку. Ни слова о любви. Но содержание записки внушает ему надежду, что вскоре он сможет прошептать эти слова на ухо своей возлюбленной Мэри!

Глава шестьдесят восьмая Недолгий разговор

Глава шестьдесят восьмая

Недолгий разговор

– Когда кончится этот ужас? Только с моей жизнью? Неужели я всю жизнь проведу в этой жалкой келье? Я жила так счастливо, до этого самого счастливого дня, который так несчастно закончился! Я так любила, была так уверена в любви – ее награды казались мне обеспеченными – и все впустую – как жестоко кончились сладкие сны и светлые надежды! Не осталось ничего, кроме тьмы: в моем сердце, в этом мрачном месте, повсюду вокруг меня! О, какая это мука! Когда она кончится?

Так оплакивает свою судьбу английская девушка – все в том же монастыре, в той же келье. Однако сама она изменилась. Прошло всего несколько недель, но розы на ее щеках стали лилиями, губы побледнели, черты лица заострились, глаза впали, и в них всегда невыразимая печаль. Девушка похудела, хотя это скрывает просторное платье монашки: Soeur Marie теперь одевается в монашескую одежду, хотя и ненавидит ее, как свидетельствуют ее слова.

Произнося свой монолог, она сидит на краю кровати; не меняя позы, продолжает:

– Я в заключении – это несомненно! И без всякого преступления. Без всякой вражды ко мне. Может , так даже хуже. Тогда у меня была бы надежда на конец заключения. А так ее нет – совсем нет! Я теперь все понимаю – понимаю причину, по которой меня сюда заключили, – держат здесь – понимаю. И причина сохраняется, пока я жива! Милосердное небо!

Это ее восклицание звучит почти как крик; отчаяние охватывает ее душу, когда она думает о том, почему заперта здесь. На этом основано сознание безнадежности, почти полная уверенность, что она никогда не освободится.

Ошеломленная ужасными размышлениями, она замолкает – даже на время перестает мыслить. Но спазм проходит, и она продолжает свой монолог, теперь говоря более предположительно: