Ингус, окончив вахту, как большинство моряков в конце плавания, привел в порядок каюту и себя: надел чистое белье, побрился и написал письмо отцу. Завершив все дела, он вышел на палубу подышать свежим воздухом. Мигали огни дальних маяков, со стороны моря прошел пароход с зелено-красными сигнальными огнями, и скудной иллюминации земли сверху отвечало величественное сияние небесного свода. Лениво фосфоресцировала спокойная вода. Где-то шла война, рвались гранаты и тысячи людей стонали в муках предсмертной агонии, а здесь, на море, был безмятежный покой, спокойные воды и звездное небо, полуночная тишина и свобода уединения. Внизу, в недрах парохода, билось его громадное сердце, мощная дрожь сотрясала гигантский металлический корпус, труба извергала темно-серое дыхание. Ингус, замечтавшись, смотрел на игру фосфоресцирующей воды. Ему вспомнились вдруг южные моря, прекрасные острова за Атлантикой и гибель «Дзинтарса». Старый Кадикис, черный Джо, юнга и слепой Цезарь — где-то вы, товарищи прежних дней? На какой берег вынес Гольфстрим ваши бездыханные тела? Вас уже нет, а Ингус Зитар на палубе «Пинеги» вспоминает о прошлом и смотрит вперед, в неизвестное будущее. Жизненный поток увлек его, и он не может связать прошлое с настоящим.

Справа, шагах в десяти от Ингуса, визжала ручная лебедка: из котельного помещения вытаскивали золу и шлак. Трюмный медленно вертел ручку лебедки, поднимая ведра, наполненные золой. Он в течение нескольких часов подвозил из междупалубного помещения в бункер уголь, колол крупные куски антрацита, заливал водой шлак, выгребал золу из поддувал и подносил кочегарам свежую воду для питья. Теперь он должен поднять снизу шлак и золу, скопившиеся за смену, — сорок тяжелых ведер. И когда с этим будет покончено, он не сможет лечь на койку и отдохнуть, как его товарищи по смене — кочегары. Он обязан еще подмести кубрик, вымыть посуду и убрать гальюн, потому что завтра пароход придет в порт, а санитарная полиция требует строгого соблюдения чистоты на пароходах. Возможно даже, что этому пареньку совсем не удастся отдохнуть. А он так устал, истомился без сна, что глаза сами собой закрываются, но он даже сонный не выпускает ручку лебедки. Всякий раз, когда ведро поднято наверх, он берет его обеими руками и, прижав к себе, несет через палубу в ящик для золы. Зола залита водой, липнет, пачкает, а куски шлака горят красным огнем. Трюмный высыпает их за борт, они обдирают кожу на руках и обжигают пальцы. Он сует грязный палец в рот; высасывает кровь и откусывает заусеницы. За свой труд он получает несколько рублей в месяц и питание. А старый Дембовский за обеденным столом говорит капитану: — Трюмные изленились, как коты. Нам вполне достаточно двоих, третьего можно уволить.