— Виолетта в тюрьме. Разве этого недостаточно?

— Это все равно что спросить, достаточно ли мне стакана воды, чтобы утолить жажду, тогда как мне нужна добрая пинта пряного вина, которое бы продрало глотку и обдало желудок огнем.

— А что ты скажешь, если Виолетта будет повешена на глазах Клода, как повесили Магду на твоих глазах?

Ужасная усмешка исказила лицо цыгана.

— Повешена и сожжена! — добавила Фауста.

— О! И Клод это увидит?

— Без сомнения.

— А я буду рядом с Клодом?

— Ты будешь рядом с ним!

— И я смогу поговорить с ним? Заставить его смотреть? Смогу сказать ему, что это я похитил его дитя и предал его огню?

— Ты будешь рядом с ним и скажешь ему все, что захочешь.

— Дьявольщина, я даже надеяться не мог, что месть будет столь ужасна! — прорычал Бельгодер. Он дышал, как хищник, обнюхивающий свою жертву.

— Так послушай меня. Завтра утром, в десять, на Гревской площади будут повешены две девушки, повешены и сожжены. Их преступление состоит в том, что они дочери отца, который сначала был католиком, а затем стал протестантом. Этого человека звали Фурко. Он умер в тюрьме. Завтра народ повесит и сожжет двух его дочерей, которых прозвали Фуркошками. Однако тебе известно, что только что произошло в Бастилии? Мы выпустили одну из этих девиц.

— Ту, которую я отвез в аббатство, — задыхаясь, проговорил Бельгодер.

— А вместо нее, чтобы было кого повесить и сжечь, мы…

— Оставили Виолетту! — взревел Бельгодер. — Дьявол! Это уму непостижимо! О! Само небо надоумило меня поступить к вам на службу!..

И, потрясенный, Бельгодер посмотрел на Фаусту с восхищением, которое заставило ее содрогнуться от отвращения.

— Так значит, — продолжал он все с той же отталкивающей улыбкой на лице, — завтра в десять утра будут повешены… как вы сказали?

— Две преданные проклятию еретички, протестантки.

— Неважно, какое у них вероисповедание, — глухо сказал цыган. — Виолетту сожгут на глазах ее отца, вот что главное…