— Иди отдохни! — велела она посланнику. — Я довольна твоей службой, ты действовал как верный слуга и как умелый дипломат.

Мужчина встал, почтительно поклонился и удалился.

Фауста глубоко задумалась. Она смотрела на серебряную коробочку мрачно и безрадостно, словно посланец привез ей смертный приговор. Потом она достала документ, скрепленный папской печатью Сикста, и внимательно, дважды, прочла его.

Ей действительно доставили из Рима то, о чем она просила, — акт о расторжении брака между Екатериной Клевской и Генрихом де Гизом. На бумаге не хватало только подписи герцога.

Окончив чтение, Фауста позвала служанку. На зов госпожи явилась Мирти.

— Он уже прибыл? — спросила Фауста.

— Нет еще, — ответила Мирти.

— А старый кардинал де Бурбон?

— Он явится не раньше половины двенадцатого.

— Когда он придет, ты проводишь его… Туда же ты приведешь герцога де Майенна и кардинала де Гиза. Надеюсь, в большом зале все готово?

— Ваши распоряжения выполнены — все, вплоть до мелочей. Можете посмотреть…

— Когда прибудет герцог, проводи его сюда, а остальных — туда, ты знаешь…

Мирти вышла, а Фауста распахнула дверь, что вела в большой зал. Там царила полутьма, горели лишь два факела. Фауста внимательно оглядела просторное помещение и, видимо, осталась довольна.

Тогда она со вздохом закрыла дверь и вновь села в кресло.

— Итак, двадцать третьего декабря в десять вечера! — прошептала Фауста.

Для нее эти слова значили много, очень много. В этот день умрет Генрих III, взойдет на престол Генрих де Гиз, а она, Фауста, станет королевой Франции!..

— Королева! — говорила сама себе прекрасная итальянка. — Королева Франции, самого могущественного королевства в мире. Много можно сделать, имея в руках такую власть… Но мне и этого мало!..

В это время раздался голос служанки:

— Его светлость герцог де Гиз!

Фауста медленно подняла глаза и увидела, как склонился перед ней герцог. Он был возбужден, он едва не дрожал. Им овладело нечто вроде лихорадки. Она нередко нападает на преступников, когда они вершат грандиозные, но неправедные дела. Глаза его горели, щеки пылали, а широкий шрам совершенно побелел.