Вечерами я люблю бродить в одиночестве по пустым комнатам, где проводила свои дни Лукреция — дочь папы римского, сестра Чезаре Борджиа. Этой женщине поклонялись короли и принцы, они льстиво сгибались перед ней, вымаливая улыбку или доброе слово. Она сумела воплотить в жизнь свои великие замыслы, которые вынашивала в старинном дворце Палаццо-Риденте, среди роскоши и экзотических цветов. Если бы я добилась исполнения своих желаний, то и я вошла бы в этот дом как могучая властительница, а не как жалкая беглянка!..

Фауста произнесла эту речь с выражением глубокого сожаления. Потом она опустилась в кресло и жестом предложила сесть Пардальяну.

— Сударыня, — начал шевалье, — мне казалось, что ужасные часы, пережитые вами по ту сторону Альп, должны были бы навсегда отвратить вас от химерических замыслов и погасить непомерное честолюбие, что снедает вас. Для людей, рвущихся к власти, жизнь непомерно сложна и тяжела, для тех же, кто живет просто ради удовольствия жить, она становится легкой и приятной, поверьте мне. Надо принимать жизнь такой, какова она есть и понимать, что это всего лишь небольшой отрезок времени, выпавший нам между рождением и смертью. Зачем тратить столько сил для того, чтобы добиться власти и, следовательно, сделать несчастными других?

Впрочем, сударыня, я что-то разболтался. Мне вовсе не хотелось читать вам проповедь. Я понял лишь одно: вы в Риме, вас преследуют, и вы скрываетесь… Но мне казалось, что вы примирились с Сикстом?

Фауста отрицательно покачала головой:

— Между мной и папой Сикстом V поединок не на жизнь, а на смерть. Да, я действительно посчитала в какой-то момент, что все кончено. Но теперь я хочу объясниться с вами, шевалье. Пока я была во Франции, я думала, что смогу начать новую жизнь. Мне мнилось, будто между прошлым и будущим разверзлась пропасть. Но едва я ступила на землю Италии, как поняла, что я нисколько не изменилась, что я все та же правнучка Лукреции, которая ничего не прощает и ничего не умеет забывать. Да, признаюсь, я потерпела поражение… прежде всего потому, что вы оказались на моем пути… Но если вы уже не будете мешать мне? Если мы станем союзниками? Ах, если бы я могла зажечь вас тем же огнем, что горит во мне! Тогда я бы снова вступила в борьбу! Я бы сражалась отчаянно и на этот раз непременно победила бы!..

Фауста остановилась: она ждала от шевалье хоть слова, хоть жеста, хоть какого-нибудь знака одобрения. Но Пардальян оставался непроницаемо холоден. У него исчезли последние иллюзии. Тогда, на мосту в Блуа, ему показалось, что Фауста может перемениться, может стать просто женщиной… Но теперь он вновь встретился с безумицей, которая рвалась к власти и искала в нем союзника для будущей борьбы.