И — вокруг ни души, полное безмолвие. Невольно напрашивалась мысль о том, что обитатели этого жилища куда-то спешно бежали.

Тореро, шедший впереди, не раздумывая открыл первую же встретившуюся ему дверь.

— Жиральда! — крикнул он в порыве неудержимой радости.

И ринулся в комнату, а следом за ним — Сервантес и карлик.

Жиральда, как мы уже сказали, глубоко спала под действием одурманивающего снадобья.

Дон Сезар крепко обнял ее; встревоженный тем, что она не отвечает на его зов, он простонал в тревоге:

— Жиральда! Проснись! Скажи что-нибудь!

После чего разжал руки, опустился на колени и сжал ее ладони. Девушка, которую он больше не поддерживал, откинулась на подушки.

— Умерла! — и влюбленный, страшно побледнев, зарыдал. — Они убили ее!

— Нет, нет! Клянусь телом Христовым! — живо воскликнул Сервантес. — Она всего лишь заснула. Посмотрите, как мерно вздымается ее грудь.

— Верно! — воскликнул дон Сезар, мгновенно переходя от глубочайшего отчаяния к самой неистовой радости. — Она жива!

В этот момент Жиральда вздохнула, шевельнулась и почти сразу же открыла глаза. Казалось, она ничуть не поразилась, увидев Тореро у своих ног, и улыбнулась ему.

Она сказал ему с величайшей нежностью:

— Мой дорогой сеньор!

Голос ее напоминал щебетанье птиц. Он ответил:

— Сердце мое!

И в голосе его слышалась любовь.

Больше они ничего друг другу не сказали — да и к чему лишние слова?

Они взялись за руки и, позабыв обо всех на свете, говорили друг с другом одними глазами, счастливо улыбаясь. Это была картина и восхитительная, и очаровательная.

Жиральда — во всем блеске юности, с сияющими глазами, ярким румянцем во всю щеку, жемчужными зубками и пышными черными волосами, украшенными алым цветком граната, — была удивительно хороша. А как же шел ей экзотический цыганский наряд: широкая шелковая юбка, яркий бархатный лиф — узкий, замечательно подчеркивающий талию, и огромная шелковая же шаль, обшитая тесьмой и помпонами!