— Чтобы вы оставили меня в покое, — холодно ответил Пардальян.

Монахи снова переглянулись, посмотрели в последний раз на аппетитные блюда, от которых ломился стол, подняли глаза к небу, словно призывая его в свидетели безумия этого заключенного, пренебрегающего такими вкусными вещами, облизнулись, лаская взглядами расставленные на столе бутылки, и, наконец, вышли, испустив несколько тяжелых вздохов.

Как только они покинули комнату, шевалье быстро проверил, не подглядывают ли за ним. Затем он подошел к столу и взглянул на многочисленные и разнообразные блюда, которые для него приготовили. Взяв несколько из них наудачу, он принялся их усердно нюхать.

— Я не чувствую ничего подозрительного, — сказал себе шевалье, поставив тарелки на место. — Черт возьми! Я умираю от голода и жажды!

Он взялся за бутылку.

— Запечатана! Но это еще ничего не доказывает.

Шевалье откупорил ее и понюхал, как нюхал до этого кушанья.

— Ничего не чувствую.

И медленно, с сожалением поставил бутылку на стол.

— Ничего не пить, ничего не есть в течение трех дней, сказано в записке Чико. Страшный яд… Черт возьми, я вполне могу потерпеть!

Но тонкие и обильные яства искушали Пардальяна. Он испытывал настоящие танталовы муки. Он повернулся спиной к столу, чтобы вырваться из этого дурманящего плена, и подошел к сундуку, где запер остатки вчерашней еды.

Состроив жалобную гримасу, шевалье проворчал: «Да, негусто!» И решительно взял кусок паштета и поднес его ко рту. Но вдруг узник застыл.

— А что если они сюда заходили во время моей прогулки с проклятым инквизитором, черти бы его драли?! Вчера эти кушанья были совершенно безобидными, это уж точно. А вдруг сегодня они смертельны.

Пардальян положил паштет обратно и закрыл сундук.

Затем он поставил кресло у окна и сел, повернувшись спиной к столу-искусителю. Чтобы придать себе силы в этой нелегкой борьбе с голодом, он прошептал:

— Мне осталось терпеть всего-навсего два с половиной дня. Черт возьми! Ведь прошло уже двое суток. Главное — не нервничать и беречь силы: они еще пригодятся. Все, больше я об этом не думаю.

Шевалье сделал над собой усилие и стал вспоминать, что ему говорил Эспиноза.

В его голове проносились обрывки фраз: «Ему дали выпить нашего напитка… Этот напиток отравляюще действует на мозг… Человек чувствует, как мутится его рассудок… Однако это еще не безумие».

Мысли Пардальяна занимала одна деталь, о которой забыли упомянуть: когда шевалье впервые ел в этой комнате и ему подмешали сонное зелье, он заметил на столе бутылку старого сомюрского вина, к которому он питал слабость.