Сюлли, таким образом, получил право действовать по своему усмотрению, дабы положить в королевские сундуки миллионы Жеана Храброго. А поскольку Беарнец, приняв какое-то решение, любил идти прямо к цели, он решил тут же покончить с вопросом о коронации и приказал пригласить королеву.

— Мадам, — без обиняков начал он, когда встревоженная королева устроилась в кресле, — вы меня просили о встрече, полагаю, для того, чтобы опять говорить о церемонии вашего коронования?

Это соответствовало истине. Мария Медичи, следуя советам Кончини, действительно просила о встрече. Она решила, что король, как всегда, откажет. У нее были основания так думать, поскольку при разговоре присутствовал Сюлли. Решив бороться, она немедленно ринулась в атаку:

— Верно. Ваше Величество, я желала побеседовать с вами именно об этом. Однако вижу, что и на этот раз меня ждет отказ. Королева не может добиться от короля ровным счетом ничего. Она более обделена, чем…

Генрих, угадывая приближение сцены с упреками в многочисленных изменах, вовремя перебил супругу.

— Мадам, вы ошибаетесь. Мне угодно нынче согласиться с тем, что прежде я отвергал.

— Как! — пролепетала изумленная Мария Медичи. — Вы согласны?

— Мы с кузеном Сюлли только что приняли очень важные решения. Возможно… заметьте, это не факт… возможно, весной я начну военные действия. В отсутствие короля вы будете регентшей, мадам. И я подумал, что необходимо укрепить ваше влияние, насколько это в моей власти. Несмотря на огромные издержки, которых потребует церемония, польза от нее перевешивает все прочие соображения. Вот почему я не только соглашаюсь, но даже иду дальше: сегодня я окончательно назначаю днем коронования двадцатое сентября.

Мария Медичи не имела понятия, с какой целью супруги Кончини уговаривали ее добиваться коронации. Сама она была более женщиной, нежели правительницей, и попросту желала блистать на этой пышной церемонии, где главная роль предназначалась именно ей. Да, это была истинная женщина; мгновенно отбросив этикет, она устремилась к королю, схватила его за руки и с непритворным волнением, сияя от радости, воскликнула:

— Вы так добры, Генрих!.. Вы меня делаете счастливой!..

— Да, моя милая, — ответил король с ноткой меланхолии, — я добр… Возможно, вы это окончательно поймете позже, когда меня не станет.

Но глубоко эгоистичная, черствая натура Марии Медичи вновь одержала верх.

— Коль скоро король, кажется, являет ко мне расположение, — сказала она, — я воспользуюсь этим, чтобы обратиться еще с одной просьбой.

— Какой? — настороженно спросил Генрих.