Слушая Ростовцева, Илья мог ожидать чего угодно, но только не того, что тот начнёт говорить о «привитых» и «избранных».

Отсюда и реакция.

«Откуда Алексею Дмитриевичу известно о том, о чём говорил отец с сыном за несколько часов до его кончины? И почему тот вспомнил об этом сейчас, когда, казалось бы, всё на сто раз сказано — пересказано? Что это стечение обстоятельств или намёк на то, что все мы связаны одной невидимой нитью?»

Поборов выброс лавы волнений, Илья предпочёл не задавать Ростовцеву вопросов, связанные ни с тайником, ни с архивом, ни с тем всеобщим ликованием, что начало сотрясать сердца тех, кто находился в кабинете. Предчувствие праздника ощущалось во всём: в сверкании глаз, в безудержности смеха, в поздравлениях друг друга, и в особенности тех многочисленных объятий и поцелуев, что захлестнули Веру Ивановну, Ольгу и Лизу.

— Это дело надо обмыть! — воскликнул Виктор. — Вера Ивановна, в этом доме найдётся хоть одна бутылка шампанского? Душа праздника требует, а душу обижать — грех.

— Конечно, — спохватилась Вера Ивановна. — Как я могла забыть!

Поднявшись, хозяйка дома жестом дала понять Илье, чтобы тот шёл за ней.

Подойдя к шкафу, она, распахнув обе створки, указала на стоявший в углу ящик с шампанским.

— Отец припас для такого случая. И ещё он хотел, чтобы Алексей Дмитриевич выкурил сигару, настоящую гаванскую, ту самую что, когда — то подарил ему Александр Иванович.

Голос Веры Ивановны дрогнул. и все подумали, что последуют слёзы, придётся утешать, выражать сочувствие.

Каково же было изумление, когда измученная горем женщина вдруг воскликнула: «Ну что, же вы стоите? Столько лет ждать праздника и вдруг затихли.»

Хохот был сравним с взорвавшейся петардой. Не было только взметнувшихся под потолок огней и возгласов ликования, всё остальное, вплоть до поцелуев и объятий, воспринималось, как неотъемлемая часть всеобщего торжества. И никто с этим ничего поделать не мог, потому что исходило торжество не от ума, не от сердца и даже не от души, ликовал человек, совокупив радость победы с тем, что жило в нём до сих пор.

И только когда Алексей Дмитриевич произнёс: «Господа!»

Всё вдруг стихло так же неожиданно, как и началось.

— Позвольте мне на правах старшего по званию произнести тост. Предлагаю поднять бокалы за то, что всё в этой жизни имеет цену. Цена ожиданий, надежд, разочарований. Любовь, потери её тому не исключение. Единственное, что не вправе требовать определения цены, это утрата близких. Ничто несравнимо с тем, что переживаем мы, живые, когда уходят те, кто составлял часть наших с вами жизней. Поэтому предлагаю выпить за тех, кто шёл к дню этому сквозь века, годы, дни. За Андрея Салтыкова, Фёдора Карпова, Матвея Соколова, за прадеда Элизабет, за её деда, отца и, конечно же, за Николая Богданова, сумевшего сделать то, что обещал сделать саму себе и сделал, но уже с нашей с вами помощью. Ура!!! Да храни вас господь!