Лежим это мы с Ниеми и Шокшиным за кустами и слышим по дороге топот копыт и скрип колес.

— Готовься! — шепчет мне Шокшин. — Бричка!

Я и так уж готов, — правда, тогда только у одного Шокшина винтовка была, у меня и Ниеми простые охотничьи ружья. И вдруг бричка эта останавливается, не доезжая до нас пятидесяти шагов. Место, закрытое густым можжевельником и мелким разросшимся осинником, — ничего не разобрать, что там делается, да и самой брички тоже не видать. У нас, так сказать, боевая готовность номер один. И вдруг услышал я знакомый голос:

— Ну, погоди, погоди, не пугайся, не пугайся, милая, сейчас все в порядке будет.

— Стреляй! — шепнул Ниеми.

— Постой, — сказал я, — пойду посмотрю. — И, осторожно раздвигая кусты, выглянул на дорогу. Ну да, так оно и есть! Это был отец. — Что ты здесь делаешь? — окликнул я его.

Он оглянулся на меня и равнодушно, словно за обычной будничной работой, сказал:

— А ну-ка, Коля, помоги распутать сбрую.

Я подошел поближе. Со шлеей что-то неладно было. Видно, отец, запрягая, волновался.

— Неужели ж ты думаешь, что в такое время я буду с бабами да с ребятами? Нет, и я не гнилой пень. Веди-ка лучше меня, сынок, к командиру. Только скорее. А то расположились фашисты лагерем в семи верстах отсюда, портянки по кустам развесили, тут самое время и ударить.

Так заявился отец мой в наш партизанский отряд и сразу стал в нем одним из самых активных бойцов.

Это было так давно. Еще в первые недели войны. А сейчас мы с отцом проделали уже семнадцать лесных партизанских походов.

Лежавший в пяти шагах слева от меня Ямщиков вполголоса запел. Он немного фальшивил, но слова можно было разобрать:

— Сынок, разбуди его, — тихо сказал мне отец.

Всегда такой неунывающий и крепкий, он сейчас почему-то был опечален.

Я дополз до ячейки Ямщикова и тронул его за плечо. Он встрепенулся.

Павлик, между прочим, славился у нас и тем, что после трудных переходов во сне распевал. Значит, и на этот раз он очень устал.

Я повернулся к отцу. Лицо его было печально.

— Слышал, как Павлик песню эту пел — «Вот мчится тройка почтовая по Волге-матушке зимой»? Он меня словно бритвой полоснул. Одна славная женщина эту песню на свадьбе моей пела. А что в этот день бывает, то на всю жизнь в душу западает. И вот вспомнил я сразу, что сегодня день нашей свадьбы, ровно двадцать два года. И не было случая, чтобы в такой день я чем-нибудь мамку твою не порадовал. Ну, а тут такое приключилось, что ни голоса своего, ни весточки не могу подать… Вот это-то и печаль моя, сынок, — тихо закончил он и, отвернувшись от меня, стал рассматривать склон перед нашими окопчиками. И вдруг прибавил: — Слушай, сынок, вот мой тебе совет: женись рано, не затягивай. Кто рано женится, у того жизнь счастливая, вот как, например, у меня с твоей матушкой. Тебе ведь на той неделе двадцать один год стукнет. Совершеннолетний!