* * *

Враги были разбиты и отброшены. Мы прорвались, мы вышли из окружения. Но что будет завтра?

Мы возвращались по тропе, которая, когда мы пробирались сюда, к высотке, недели полторы назад, была едва заметна, а теперь, когда прошли по ней отряды карателей, легко нащупывалась ногой.

Мы шли по тропе гуськом, сбоку шло боковое охранение, но никто и не думал нас преследовать. Слишком уж неожиданным и ошеломляющим был наш удар.

Было совсем тихо, только хлюпала под ногами вязкая жижа.

— Титов, проверь, сколько у нас осталось убитых на месте, — приказал комиссар. Отыскивая меня, Кархунен шел от головы колонны. — Семеро раненых идут сами, двоих несем. Я подсчитал тех, кто идет впереди, дальше считай ты.

— Иван Фаддеевич сам идет?

— На плащ-палатке несут, — тихо ответил Кархунен.

Коренастый и неуклюжий с виду, он пошел вперед, а я остался стоять на месте.

Мимо меня проходили товарищи.

Встающая заря обливала лес, стволы, листву и хвою ровным розоватым светом, и даже в этом свете было видно, какие у всех бледные, истомленные лица. Скулы выступали резче, щетина на щеках была темнее, чем всегда, глаза устремлены в землю.

— Ну что? Вырвались! — сказал Павлик Ямщиков. — Чудеса в решете, как говорится, — дырок много, а выскочить неоткуда. И все же выскочили! Теперь бы поужинать.

Но, несмотря на голод и усталость, боевой дух не покидал нас.

Конечно, это была победа.

Пришли отец и Шокшин. Иван Иванович спросил, не видел ли я Дашу, — он сорвал в разгаре боя повязку с головы и хотел сдать бинт, чтобы не пропадало добро.

Сережа тащил свой пулемет. Я прошел несколько шагов рядом с ним.

Вот он теперь совсем взрослый гражданин, красный партизан. А давно ли ему, восьмикласснику, мать запрещала ночевать в лесу, да и сам он волновался бы, промочив ноги…

— Думал ли ты, Сережа, что будешь партизаном?

— Как же, всю жизнь мечтал об этом! — смеясь, отозвался он. — Только я думал раньше, что на войне самое страшное — это бой.

— А разве нет? — И я вспомнил его слезы у замолкшего пулемета.