— Лося — он много унесет, Душу — с ним в дороге веселее. Шокшина. Кого же еще? Взял бы Сережку Жихарева, да устал, наверное, парень, мал еще и пулемет никому не отдаст.

— Вот что, — сказал комиссар, — возьми-ка с собой Елкина…

— Боюсь, он меня слушать не будет: что ему, бывшему ответственному работнику, какой-то комсомолец.

— Ничего, прикажу, все будет в порядке.

И мы отправились выполнять приказ комиссара.

Впереди шел Лось, за ним Елкин и Душа. Замыкали цепочку я и Шокшин.

Мы поравнялись с сосной, около которой девушки снаряжались в дорогу. На Анином рюкзаке было разостлано ее вышитое петушками полотенце, и от этого как-то по-домашнему стало вокруг. И вообще, когда Аня, даже после самого трудного перехода, расстилала полотенце и ставила на него голубую чашечку, сразу место это становилось самым уютным в лесу. Была в Ане какая-то милая домашность. Синяя сатиновая юбка Пекшуевой была разостлана на узловатых корнях дерева. Аня была в черной шерстяной юбке. Катя критически осматривала ее со всех сторон.

— Надо с левого бока ушить, — сказала она, — потом пояс повыше сделать. Ну, да ладно, не на бал ведь идешь, — сказала она, весело улыбаясь.

Павлик не мог пройти мимо девушек, не задев их.

— Все маскируются, а у вас одних, как всегда, полная расхлябанность и полное отсутствие бдительности, — сказал он сердито, подойдя к ним.

— В чем дело, Душа?

— Слышите, как скрипит сосна?

Поверху ходил ветер, и сосна, покачиваясь, жалобно поскрипывала.

— Ну, скрипит!

— Что «ну, скрипит»? — язвительно повторил Душа. — А нет того, чтобы смазать ее, чтобы не скрипела. Смазать надо, — повторил он еще строже.

Девушки засмеялись.

— Тише, тише, — цыкнул на них Шокшин. — И в самом деле, не надо распускаться.

Аня обернулась, и от взгляда ее Шокшин покраснел, замялся и смутился.

Неужели он любит ее? А я и не замечал. Мы встретились глазами с Аней.

Она стояла передо мной, такая родная, красивая. Платье ей было в самый раз, — не понимаю, чего Катя привередничала при примерке. Катя, не успевшая еще переодеться, коротенькая, в широких мужских шароварах, подошла ко мне и сунула в руки вчетверо сложенную бумажку. Я хотел развернуть, чтобы прочитать, но она смутилась и покраснела.