— Потом прочтешь, через час, ладно? — и побежала обратно к скрипучей сосне.

Я опустил руку в карман и нащупал кусочек сахару в тряпочке. Мой аварийный запас.

— Хочешь сладкого, медвежонок? — спросил я.

— Вовсе не остроумно, — с раздражением ответила Катя.

— Да нет, я не шучу, вот возьми! — И я протянул ей сахар.

— Да ты настоящий интендант первого ранга! — сказала Катя обрадованно. — Спасибо.

Но я не стал долго разговаривать, надо было догонять товарищей.

— Аня, ты чашечку голубенькую берешь с собой? — уже издали услышал я голос Кати.

В этой чашечке не было ничего особенного. Ане привезла ее мать в подарок из Москвы с сельскохозяйственной выставки. Но из всех домашних вещей у Ани сохранилась только эта любимая чашечка. Она пила из нее сама, а в последних двух походах поила из этой чашечки тяжелораненых.

Может быть, я был не прав в чем-то в отношениях с Аней… Вот когда пишешь письмо или даже боевое донесение, всегда можно написать несколько черновиков, потом перечеркнуть, исправить, выбрать наилучший вариант, переписать начисто. А в жизни этого нет. Перечеркнуть дела, которые не понравились, и заменить их лучшими иногда невозможно. Сразу надо жить, как Аня, Катя, Иван Фаддеевич, — по чистовику.

— Товарищ Титов, Душа, давайте я вас побрею! — сказал Жихарев, увидев нас.

Под одной из сосен он брил Ивана Ивановича. У него самого еще на подбородке пуха не было, но с тем большей охотой и азартом он брил других. У меня борода растет медленно, щетина светлая, и бриться мне надо раз в неделю, не то что чернявому Ямщикову: у того отрастает за один день.

— Ничего, — отозвался Душа, — сейчас не стоит, после удачной операции — пожалуйста.

Мы были уже далеко от привала, когда, отстав на несколько шагов от товарищей, я развернул записку и прочитал:

«Дорогой товарищ Титов!

Коля, я отправляюсь на задание. Может быть, что-нибудь случится со мной, тогда прошу передать товарищам, чтобы они простили мне, если не так сделала или чем-нибудь обидела кого. Вернусь или нет с задания — и в том и в другом случае прошу считать меня членом Ленинского Комсомола. Может, написала заявление не так, как надо, но считайте его действительным, потому что переписывать некогда».

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мы шли по лесу. Влажные ветви набухли от дождя. Мокрые, отстраняемые впереди идущими, они так и норовили хлестнуть по лицу. На сочных листьях, как жидкий хрусталь, сверкали крупные прозрачные капли, на лесных паутинках между деревьями дрожали едва приметные капельки, переливаясь всеми цветами радуги.

Меня все время томила какая-то сосущая пустота ниже сердца, и, когда я нагибался, чтобы сорвать трилистник кислицы, тошнота подкатывала к горлу. Ноги точно налиты свинцом, и к каждому шагу нужно принуждать себя. Но порой тело казалось совсем невесомым, и тогда мнилось, можно идти, перескакивая с кочки на кочку, словно за спиной вырастали крылья.