— Да не смешите же вы меня! — сказал отец, выплюнув все гвоздики себе на ладонь.

Оказалось, все смеялись Аниному рассказу о том, как смутился летчик, узнав, что партизаны слышали его ругань с воздуха и среди них были девушки. Он долго и забавно просил Аню передать его извинения.

— Да ничего, переживем, — утешала его Аня.

Я был раздосадован и ничего не понимал.

Очевидно, я проспал подъем, и сейчас не меньше одиннадцати часов утра. Отражение солнца дробилось в озере и резало своим блеском глаза. Но тогда непонятно, почему меня никто не разбудил, почему мы находимся на старом месте. Ведь переправа намечена севернее, там, где ширина озера всего километр, а не три, как здесь.

— Что случилось? — с этим вопросом я вскочил на ноги.

— А ничего особенного, готовлю подарок тебе по случаю дня рождения, — отозвался отец и снова стал забивать гвозди рукояткой финского ножа.

— Там, у переправы, обнаружены лахтари, несколько человек с пулеметами, — ответил мне комиссар. — Если они нас задержат, могут подоспеть карательные отряды, и тогда…

— Мы и заказали помощь. Пусть самолеты разбомбят эту группу. Боевое охранение выставлено. А пока, раз свободный часок выдался, решили как следует отметить твое рождение. Не каждый день человеку двадцать один год исполняется.

— В деревнях у парней в таком возрасте уже детишки перед домом бегают, — сказал Лось.

Он стоял на камешке у самого берега, далеко в озеро закинув лески.

И снова было разостлано вышитое петушками Анино полотенце, словно она никуда не уходила, и снова место около ее положенного на землю рюкзака было самым уютным во всем лесу.

Кархунен что-то выжимал из тряпочки в подставленную Аней голубенькую чашку. Туда падали прозрачные зеленоватые капли.

— Откуда у тебя «жми-дави»? — спросил я.

Так называли мы сухой спирт, который выдается, чтобы под дождем на болоте или на снегу легче было развести костер и подогреть пищу. Но могу поручиться головой, никто из нас не употреблял сухой спирт по назначению.

— Весь поход берег, пригодится для тоста.

— Да и мой подарок скоро готов, — промолвил отец, подбивая подметку. — Так вот я и говорю, — продолжал он свой рассказ, — отец или мать — это земля, а не небо. Было раз так: идет мужик по дороге, в совсем что ни на есть рваных сапогах. То есть, по правде говоря, одни только у него голенища остались, а насчет подметок, так от них и следа нет, ну как есть одно голое место. И вот небо смотрит и говорит: «Мужик в сапогах идет. Мужик в ладных сапогах идет». Так ему сверху видно. А земля отвечает: «Мужик совсем босой идет». Так она, земля, чувствует. На нее ведь ступня становится, а какой сверху форс наведен, так земле до этого дела нет, да и не видать. Вот и заспорили. Небо говорит: «Обут мужик». Земля отвечает «Врешь, босой». Так и родительское сердце, оно, как земля, вернее. Ну, как твое снадобье из ягеля, скоро будет готово? — вдруг обратился он к Шокшину.