Думаю, газетчики попытаются приписать мне участие в заговоре этой троицы, но у них ничего не выйдет. Ни я, ни Уитбред, ни Бердетт ни в коем случае не можем быть замешаны в этом деле, – по крайней мере, наша невиновность не вызывает у меня ни малейшего сомнения.

Я с удовольствием предался бы приятным размышлениям и с философским безразличием наблюдал бы за развитием событий, не будь я так обеспокоен предстоящим Вам трудным испытанием. Я с трепетом жду, когда уладятся Ваши дела, которые, как я понимаю, сейчас отошли на второй план.

Я боюсь, что Вы очень устали читать мои каракули. Умоляю Вас, сообщайте мне все новости, напишите мне сразу же, как только у Вас появится свободная минутка. Все Ваши письма, адресованные на Харлей-стрит, будут, как обычно, пересланы мне. Прощайте!

В шкатулку, ко всем остальным, под ленточку. Третьего июля в Вестминстер-Холле состоялось заседание суда по гражданским делам. Слушалось дело «Райт против Уордла», председательствовал лорд главный судья. Возбуждение так и витало в воздухе. Зал суда был забит до отказа. Ну прямо-таки как во время премьеры в «Друри-Лейн».

При появлении госпожи Кларк в надетой набок изящной шляпке из тончайшей соломки зал взорвался аплодисментами. Публика, главным образом мужчины, так как дочери и жены все еще пробирались сквозь толпу, запрудившую дворик перед зданием, подалась вперед. У них горели глаза, они сидели вплотную друг к другу (большинство из них были членами палаты общин и принадлежали к тори), но сильнее всего их поразил вид министра юстиции. Он помолодел на двадцать лет, не свойственный ему жизнерадостный вид вызывал непомерное удивление. Он мог бы справиться с драконом. Открывая заседание, он был подобен самому Ланселоту. Его голос, от которого мурашки бегали по спине, всегда такой жесткий и страшный, звучал плавно и мелодично. Он разливался, как соловей весной.