- Помнишь ли ты стихотворение, которое я читал тебе, в котором говорилось, что центр не может удержаться: “Кроваво-тусклый прилив высвобождается, и всюду тонет церемония невинности”?’

- Йейтс, - тихо сказала Шафран.

- Действительно ... дети мои, это время пришло. Я чувствую, как оно приближается. Этот злобный варвар не успокоится, пока не поглотит весь мир войной и смертью. Я боюсь за всех нас, и я боюсь за вас, молодых, которых старые принесут в жертву, как они принесли в жертву мое поколение. Я хочу видеть вас вместе, живущих в мире, с вашими детьми, бегающими вокруг, счастливо играющими между вами. Я хочу быть там, с моими серебряными волосами и моей тростью, улыбаясь, чтобы увидеть, как создается жизнь и делится любовью.

‘И поэтому я говорю вам обоим сейчас, как когда-то сказал тебе, Герхард: что бы ни случилось, ради Бога, оставайтесь живы.’

***

Мистер Браун совершенно случайно узнал, что Шафран была в Санкт-Морице, и когда он это обнаружил, то узнал не от офицера разведки или секретного агента, а просто из обрывка сплетен, подслушанных на свадебном приеме. Он пробирался сквозь толпу людей, заполнивших приемные загородного дома в Уилтшире, когда услышал молодой женский голос, говоривший: "Вы слышали, чем занималась Саффи Кортни в Сент-Морице в этом году? Это было слишком, слишком порочно.’

Мистер Браун остановился и выпрямился, чтобы видеть, как одна из подружек невесты разговаривает с подружкой.

- О, скажи же!- сказала подружка, выжидающе наклоняясь вперед.

- Ну, во-первых, она настояла на том, чтобы спуститься вниз по Креста-ран, куда допускаются только парни.’

- Боже мой, какая смелость!’