– Ну ладно, прости, – снова улыбнулся Эль Кеб. – Я тебя недооценил.

Он проворно встал. Великолепие большого, украшенного драгоценными камнями кинжала у него на поясе немного портил белый, давно не стираный балахон до щиколоток.

– Мистер O’Флинн, кажется, у меня есть подходящий человек, способный стать капитаном вашего судна. Но прежде всего необходимо немного подправить его финансовые обстоятельства, чтобы он сам захотел поступить к нам на службу.

2

Кожаный кошель с золотыми соверенами был той опорой, которая придавала некоторую устойчивость беспокойной жизни Себастьяна Олдсмита. Кошель этот подарил ему отец, когда Себастьян объявил семейству о своем намерении отправиться в Австралию и там сделать себе состояние на торговле шерстью. Он придавал ему бодрости и уверенности в себе все время путешествия из Ливерпуля к мысу Доброй Надежды, где капитан корабля, особенно не церемонясь, высадил его после того, как Себастьян непозволительно напористо для своего положения приударил за дочкой джентльмена, который плыл в Сидней, чтобы занять пост губернатора Нового Южного Уэльса.

Благодаря полосе преследовавших его неудач количество оставшихся у Себастьяна соверенов постепенно таяло, но все вдруг закончилось в Занзибаре, когда он проснулся после лихорадочно-наркотического сна в какой-то грязной комнате и обнаружил, что кожаный кошель вместе с его содержимым бесследно исчез, а вместе с ним исчезли и рекомендательные письма отца кое-каким известным торговцам шерстью в Сиднее.

Себастьян сидел на краешке кровати, ломая голову, кому могли понадобиться эти не представляющие реальной ценности в Занзибаре письма, и в полном замешательстве припоминая события, цепь которых завела его так далеко в сторону от взятого им изначально курса. Наморщив лоб, он сделал над собой усилие, чтобы подумать об этом как следует. Лоб у него был высокий, что говорило о том, что принадлежит этот лоб, увенчанный великолепной копной лоснящихся черных кудрей, человеку неглупому, даже несколько философского склада; под ним светились темно-карие глаза, далее шел умеренно длинный прямой нос, ниже – чувственные губы и твердый подбородок. В свои неполные двадцать два года своим обликом Себастьян был похож скорее на юного преподавателя Оксфорда, что, впрочем, доказывает, какой обманчивой бывает иногда внешность. Люди, которые хорошо его знали, были бы изрядно удивлены тем, что, отправляясь в Австралию, Себастьян оказался не ближе к ней, чем Занзибар.

Прекратив заниматься умственной гимнастикой, от которой у него слегка разболелась голова, Себастьян встал со своего ложа и, хлопая по икрам подолом ночной рубашки, произвел трехминутное обследование гостиничного номера. Когда накануне вечером он отправлялся ко сну, кошель с деньгами был у него под матрасом, тем не менее Себастьян для начала опорожнил кувшин с водой и с надеждой заглянул внутрь. Потом распаковал саквояж и перетряхнул в нем все рубашки. Залез под кровать, приподнял циновку из кокосового волокна, прощупал в прогнившем полу каждую дырку и только потом дал волю охватившему его отчаянию. Побрившись, смазав слюной клопиные укусы на лице, надев серый костюм-тройку, на котором виднелись явные следы испытанных им дорожных неудобств, Себастьян почистил щеткой шляпу-котелок, аккуратно водрузил ее поверх шевелюры, в одну руку взял свою трость, саквояж в другую и спустился в жаркий и шумный вестибюль гостиницы «Рояль».