Я не сразу разглядел и понял, что остановились мы возле колодца.

Колодец представлял из себя широкую круглую яму с ровными краями, спускавшимися воронкой к середине. На дне зеленела покрытая тиной и плесенью вода. Вокруг колодца были устроены из глины, тщательно смазанные, круглые корыта, имевшие вид пирожков, какие делают дети из формочек.

В эти корыта налили воды для верблюдов, а люди спускались к воде, становились на колени, поднимали глаза к небу, шептали, очевидно, молитву, потом черпали воду деревянными ковшами и бережно пили…

Я бы тоже был не прочь напиться, но зелёная вода казалась мне настолько отвратительной, что я не решился попросить, чтобы мне дали её попробовать… Впрочем, жажды особенной я не ощущал, голода — тоже, однако мне не доставало чего-то. Я вспомнил, что не курил всё время, и мне ужасно захотелось покурить…

Это было первое лишение, которое мне пришлось испытать в плену.

Я попытался было объяснить — как мог — своё желание провожатому. Он серьёзно выслушал меня, кивнул головою, посоветовался со своими, развязал мне руки и успокоился… Очевидно, он понял мою попытку в том смысле, что я прошу, чтобы меня развязали…

Я и за это остался благодарен.

Мы тронулись опять в путь после недолгого отдыха.

С развязанными руками идти мне стало гораздо легче.

Я бодро зашагал сначала, но мало-помалу ноги дали себя почувствовать. Прежде я шёл и не замечал их, теперь они словно отяжелели, и приходилось уже при каждом шаге сознавать усилие, необходимое, чтобы сделать его.

Я изо всех сил, однако, старался бодриться. Я понимал, что чем я окажусь сильнее и выносливее, тем лучшее вызову к себе отношение.

Я не знал, долго ли ещё придётся идти, и не мог соразмерить свои силы, но делать было нечего, и я шёл, напрягая все свои способности, чтобы делать это как можно лучше…

XI

XI

Черномазые, видимо, привычные к ходьбе, спокойно шагали, выворачивая босые пятки.

Сначала мне казалось, что тяжесть в ногах у меня временная, проходящая, что стоит только перетерпеть её, и привыкнешь. Но чем больше передвигал я ногами, тем становилось труднее и мучительнее. В коленях начала ощущаться боль, ступни горели, во рту пересохло. Я боялся, однако, остановиться, потому что меня могли погнать насильно, ударить, побить…

Они сами шли, значит, и я должен был идти…

Жара стояла в воздухе, почва была накалена…

Этот день моего пленения был для меня целою вечностью: точно с незапамятных времён меня заставили идти, и я, как Агасфер, в течение столетия не знал покоя и отдыха.

Суставы начали ныть до того, что каждый шаг становился пыткою… И пытка эта продолжалась неумолимо и безжалостно.